Чтение онлайн

«Но вы так ужасны!» – казалось, говорили они про себя, размышляя о моем предложении, полностью совпадавшем с их мечтами. Хотя делать это они мечтали совсем с другим мужчиной, предпочитали умерить свой гонор, забыть свои мечты и дать волю желанию, которое, однако, так редко у них расходится с понятием любви.

Я мог бы ответить по-детски, что они не смотрели на себя в зеркало, и был даже готов дать им одно из моих определений уродства: уродливой считается всякая женщина, а не только та, кого я не считаю красивой и желанной или сама не верит в свою красоту, но и та, что критикует мою внешность. Проще говоря, уродливыми я считаю женщин с лицами очень некрасивыми, даже безобразными, но имеющими тело достаточно привлекательное, чтобы быть желанным. Это примерно как в моем случае: я довольно хорошо сложен, высок, говорят, что у меня довольно приятный голос. И всего этого вполне хватает, чтобы не слишком обращать внимание на мое лицо. Но сам я никогда не смогу заняться любовью с женщиной толстой, с некрасивыми ногами, плоской грудью, нездоровой кожей, поэтому я смирился, если на меня не смотрят, зная, помимо всего прочего, что красота гениталий несопоставима с канонами строения тела. Занятия любовью походили на работу полуслепых, ведь очень часто в темноте тела отданы рукам, губам, запаху больше, чем глазам. «Да, я страшен, – как бы говорил я, соглашаясь с ними, – но вы не можете не знать, что это – всего лишь видимость, все дело в умении и способах любить, и нет необходимости вместе показываться на людях, нет ничего лучше тайны, секретности, полумрака чувственных страстей».

И тут начинается, как я называю, спектр последствий, которые я в конце концов перестал считать для себя вредными. И поставил их на службу своим интересам, заставляя некрасивых считать, что я более чувственный, более внимательный, чем другие мужчины, и, конечно, более сильный. Но с этим я не увлекался, потому что слишком большая самоуверенность могла привести к фиаско, а размер моего члена был совершенно обычным и мог разочаровать женщину, надеявшуюся увидеть член бычьих размеров.

Внимательность, чувственность, сентиментальность у меня были даже в избытке, и женщины были за это мне так благодарны, что вскоре на работе в парижской мэрии я приобрел репутацию милого мужчины, который хотя и любит держаться в тени и молчать, но деликатен. Это не могло не вызывать у женщин любопытства, готового перерасти в совсем другой интерес.

Но главным козырем, основной моей заботой, было то, что я старался заставить их забыть о собственной неприглядности, которая не давала им покоя. И если мне доводилось ласкать несовершенные формы, то в полумраке спальни тела приобретали совсем другую наготу и в движениях теряли блеклость или несовершенство, я набрасывался на них так страстно, словно бы они мне на самом деле нравились. Для меня это было самым главным: хорошо сложенное или просто приятное тело, а главное, роскошная грудь, не слишком толстые, но плотные ягодицы, не слишком тонкие ноги, чтобы возникло желание, несмотря на некрасивое лицо. Я не был ни циничным, ни холодным, не требовал больше того, что мог получить как некрасивый мужчина.

Мы с этими женщинами были почти похожи друг на друга, поскольку страдали от своего уродства. Но лицо может преобразиться при наслаждении, стать если не красивым, то уж, по меньшей мере, волнующим. Это открытие я сделал незадолго до того, как завел первую любовницу, на станции метро «Лионский вокзал». Там я увидел одну очень некрасивую девушку. Она была безобразна не только телом (толстая, низкорослая, до боли затянутая в слишком узкие джинсы, с широкой и плоской грудью), но и лицом, самым уродливым, какое можно себе представить. У нее был кривой и вздернутый нос, слишком тонкие губы, выступающие наружу зубы, маленькие глаза, спрятанные за роговыми очками, и всклокоченные волосы, летавшие в воздухе, как очески льна, вокруг головы. В ней соединилось все, что можно ненавидеть в женщине, не было ни одной привлекательной черты. Она волокла слишком тяжелую сумку, двигаясь против течения пассажиров прибывшего поезда и сталкиваясь с ними. Она наткнулась на одного юного негра (метис, довольно красивый, несомненно знавший об этом), который в тот момент, когда она повернулась, чтобы сориентироваться, случайно толкнул ее в грудь, пробормотал свои извинения и устремился к выходу. А девушка осталась на месте, чувствуя боль от удара и не имея сил скрыть выражение радости. Она вдруг вся засветилась, ее глаза наполнились некой признательностью не к тому прекрасному незнакомцу, а случаю или судьбе, которая заставила его столкнуться с ней. А в более широком смысле – за то, что ей посчастливилось почувствовать это некое подобие физического наслаждения от удара в грудь, к которой никто, вероятно, не подносил руки, разве только в насмешку. Всем ребятам знаком этот тип девочек, они забавляются с ними, щупают, как они говорят, сосцы, вымя, сиськи, но никогда не груди. А после столкновения с молодым негром они стали таковыми, в боли и радости, на ее лице продолжало оставаться выражение счастья, и она даже не пыталась это скрывать. Девушка широко открыла рот с аппаратом исправления прикуса, который, в этом можно было не сомневаться, обычно всячески старалась скрыть, не позволяя себе даже смеяться, только улыбаться, как больной ребенок. И вдруг внезапная боль не только не напомнила ей о ее уродстве, но и не ввергла в состояние страха, как многих моих знакомых женщин с пышной грудью. Этот страх продиктован возможностью возникновения рака груди и связан не только с болевыми ощущениями и страданиями, но с опасностью удаления того, что является их гордостью, а для некоторых и единственным соблазнительным элементом тела. А та девушка открыла в такой случайной боли несравненную радость, и это заставило ее лицо измениться от уродливости до выражения боли, а потом появилось некое выражение облегчения, доступное, несомненно, влюбленным или получающим наслаждение женщинам. Это бывает тогда, когда им удается, как говорят в народе, найти обувь по ноге. Но это, похоже, опровергает мою теорию и заставляет меня задаться вопросом: почему пристрастие к некрасивым женщинам не имеет обратной направленности – не вызывает отвращения к красивым женщинам? А если это не просто логика языка, то, значит, это – обман.

Только не надо считать меня завернутым в оболочку своих теорий подобно тому, как другие упакованы в тайны детства или убеждения. Я стремлюсь лишь разрушить карточные домики и, не будучи конформистом, отдал бы все, чтобы не отличаться от других людей, пусть даже привычка быть самим собой наполняет меня гордостью большей, чем досада или сожаление о том, что я не родился другим. Я мечтаю сменить цинизм на подлинную доброту и слезы радости, которые вызывали у меня повсюду красотки. Как эту молодую жительницу Антильских островов, которая подошла ко мне прошлой весной на улице Архивов: почти белокожая метиска, необычайно красивая в коротком платье из блестящего коричневого шелка. Она неуверенно передвигалась на слишком тонких для парижских мостовых каблуках. Усилия при ходьбе придавали ее груди и попе такую живость, что это очень сильно взволновало меня. Я обычно прохожу мимо тех, кто намеревается ко мне подойти, мог бы глядеть на умирающего у моих ног и делать вид, что не замечаю этого, потому что моя рожа сразу же вызывает всеобщее осуждение. Но в тот момент я остановился. Она попросила у меня сигарету, я дал, но при этом сказал, что на углу улицы есть табачный киоск. Сам не знаю, зачем я это сказал, ведь мне не жалко, я не люблю читать мораль, не более злой, чем другие. Она ответила, что ей было запрещено заходить в подобные заведения, и украдкой посмотрела на меня. А я в это время старался понять, что же ей на самом деле было от меня нужно. Была ли она случайной проституткой или пропащей девицей? Я колебался предложить ей присесть, но скамьи нигде рядом не было, если не считать неудобного выступа стены. Я не посмел предложить ей пройтись до площади Вогезов. Внезапно ее лицо застыло в выражении такой потерянности и тоски, что я умолк, глядя, как она покачиваясь удаляется от меня. А я стоял и со слезами на глазах смотрел, как эта красивая девушка повернулась ко мне спиной. Да, я плакал, такое со мной случается, когда бываю пригвожден к самому себе несбыточной надеждой и желанием.

Я счастлив, что в моей жизни в возрасте двадцати трех лет была одна женщина. Я говорю о Ан-Мари Бланшар, первой женщине, с которой я поддерживал любовную связь, достойную так называться.

Она тоже работала в парижской мэрии в службе социального жилья, и я встретился с ней не в кафетерии, где нас бы приговорили к смерти, если бы увидели, что мы обмениваемся фразами, не касающимися работы. Мы встретились в кафе на углу улиц Тампль и Риволи, где случай усадил нас за один столик. Там она, как и я, скрывалась от людей, испытывая отвращение к толпе, равно как и из скромности. Именно она открыла мне свой секрет, опасаясь, что столь необщительное поведение, особенно в компании с таким типом, как я, могло ей навредить. «Я не могу вас осуждать за это, поскольку тоже чувствую себя не в своей тарелке с людьми, хотя и не хочу совсем уж от них отдаляться», – сказал я, когда она обернулась ко мне и улыбнулась в первый раз, несмотря на мое лицо и репутацию неприкасаемого. Но в тот день ей хотелось быть в компании, нежели оставаться одной. Мне впервые повезло, и я, не имея возможности ее очаровать, позаботился о том, чтобы не разочаровать окончательно, не испугать темной стороной своей личности. Я совершенно не представлял, как разговаривать с такой женщиной, как Ан-Мари Бланшар. Она тоже получила в парижской мэрии одну из тех скромных должностей, которые раньше назывались синекурами и которыми в свое время воспользовались столько писателей. В частности, так поступил Флобер в конце жизни, когда был разорен в результате темных делишек мужа своей племянницы.

В двадцать три года я был еще достаточно наивен, думал, что все люди читали Флобера и интересовались его жизнью. Это была молодая женщина тридцати пяти лет с некрасивым лицом и угловатыми чертами, подчеркнутыми слишком длинным подбородком, курносым носом и несколькими неуместными родинками. Ее тело при первом рассмотрении не представляло ничего замечательного, таких один раз увидишь и сразу забудешь или спросишь – даже я, с мой внешностью, имеющий обыкновение платить красивым женщинам, – как можно таких женщин желать?

Возможно, она не понимала, о чем я говорил, но не отнеслась к этой теме равнодушно, потому что в лицее читала «Мадам Бовари», по крайней мере отрывки из романа. Чтобы заставить меня говорить тише, поскольку, как все, у кого редко бывает случай сказать что-то для них важное, я говорил немного громко, она положила ладонь на мою руку. Мы оба посмотрели на эти руки не только для того, чтобы не смотреть друг другу в лицо, а потому что именно руки были наиболее красивыми у нас. Руки встретились и не расстались. Сначала они встретились на столе, потом из опасения быть увиденными, расстались, чтобы найти друг друга под столом, вначале неловко, едва касаясь друг друга, затем более настойчиво, как это делают два одиноких человека, не ищущих ничего другого, кроме жестов, способных положить конец их отчаянию. Потом мы посмотрели друг другу в глаза, опять-таки упорно стараясь не глядеть друг другу в лицо, чтобы не увидеть собственных лиц во взгляде собеседника. Глаза наши не представляли ничего особенного, они были одинакового карего цвета, как и наши волосы, обычного светло-каштанового цвета. Но все это, как и пожатия рук, казалось мне добрым знаком. Может быть, у меня что-то получится с Ан-Мари Бланшар, хотя я вычеркнул из своих безумных мечтаний всех девушек, напоминавших мне о Мари-Лор Эспинас. Кроме того, настоящие брюнетки, как и блондинки, когда они красивы, полны высокомерия, что делает их для меня не просто недоступными, но даже ненавистными. В их глазах я выгляжу неким опасным животным, хотя сегодня я уже знаю, что самые красивые лица кажутся таковыми в большинстве случаев только издалека. А когда смотришь на них сверху, взгляд приковывается к малейшим изъянам, что видно вблизи, и тогда эти недостатки становятся большими, чрезмерными. А у некрасивых женщин изъяны являются частью общего пейзажа и кажутся по отдельности до странности красивыми, желанными.

А у Ан-Мари Бланшар была почти невидимая под блузками или строгими свитерами роскошная грудь. Я узнал об этом спустя несколько дней, когда впервые расстегнул пуговицы кофточки, а потом застежку бюстгальтера и увидел ее тело, оказавшееся неожиданно прекрасным. Она позволяла его трогать без стыда и ограничений, равно как и половые органы, которые мне впервые в жизни было позволено ласкать, познать их влажность и теплоту, необычайную мягкость, тайные складки, неожиданные вздутия, с непритворными стонами. Она была настоящей женщиной, а не мимолетным подобием. И из глаз моих текли слезы, с годами, даже несмотря на мои циничные суждения, они стали моим единственным удовлетворением. Но как ей удавалось прятать такое тело? Она одевалась неплохо, но без изысков, знала свое место при таком лице и не хотела, чтобы мужчины оценивали ее тело. Ан-Мари понимала, что нужно было от нее мужчинам, опыт встреч с ними у нее уже был, и поэтому, как и любая другая женщина, мечтала, чтобы ее любили такой, как она есть, несмотря на слишком тонкие ноги, не очень круглые ягодицы и несколько широковатые бедра. Но про все это я забыл, увидев ее идеально симметричные груди, плотные, с очаровательными сосками чайного цвета, и благодаря умелым движениям ее рук по моему телу. А главное, мой член впервые почувствовал настоящие ласки, губы почувствовали вкус настоящих поцелуев в полумраке ее квартирки на улице Ференца Листа. И я весь отдался страсти, стараясь не только получать, но и доставлять удовольствие. Я никогда еще не слышал криков удовлетворения женщины, поскольку проститутки всегда такие притворные, как и актрисы порнографических фильмов. А то, что доносилось до меня сквозь перегородки грязных комнат дешевых гостиниц, было настолько наигранно и чрезмерно, потому что женщины театрально изображали удовлетворение, которое они испытывали очень редко, поэтому подменяли его истерическим и надрывным стремлением кончить. Это стремление всегда перечеркивалось быстрым оргазмом мужчин, оставляющих их в прострации среди бурного моря страсти, и им ничего не оставалось, как перейти к так называемому в народе оргазму клитора, мирской версией прикосновения к священному, которое должно устанавливаться при любом плотском сношении. При этом женщины размышляют о подлинности вагинального удовлетворения, сомневаются, осторожничают, приходят в отчаяние или проклинают себя. И тогда они начинают заниматься страшным, опасным сексом, как Ан-Мари, которая, в те времена, когда мы сблизились, пришла в отчаяние от грубых мужчин, часто вульгарных, находившихся ниже ее по социальному положению. Но ей нравились их пот и плохие запахи. И она надеялась вновь найти их со мной и удивилась, встретив нежность и ласку, которых невозможно было ждать от моей внешности. Это были ее слова, они поразили меня сильнее, чем если бы она сказала, что я красив. Я был потрясен, что наконец смог дать женщине что-то хорошее, и считал себя в течение нескольких часов менее уродливым, чем я есть, отчего мое лицо преобразилось. Но в отличие от женщины, которая, будь она красива или уродлива, в оргазме обретает другое лицо, не вписывающееся ни в какую эстетическую или моральную категорию, это невозможно определить. Нет, мое лицо могло измениться в общем, в движении, что нельзя назвать любовью, и не могло быть, поскольку я так решил, а точнее, так было решено за меня когда-то, апрельским днем в Сьоме.

Но Ан-Мари была не готова подчиниться моей любовной теории, то есть чисто физическим отношениям, нежным, дружеским, если хотите, но начисто лишенным чувств и надежды на продление рода. Именно такое отношение я видел у большинства женщин, которые потом сменили ее. После года встреч я в конце концов покинул Ан-Мари, поскольку после занятий любовью мне было скучно с ней и мы не смели появляться вместе в тех местах, где нас могли увидеть и предположить, что нас связывало нечто большее, чем профессиональные или дружеские отношения. Когда ужинают вместе мужчина и женщина, то предполагают совсем другое, чем о встретившихся за обедом, даже в американских заведениях быстрого обслуживания, как их называла сестра. Я думал, что там мы не будем страдать от обычного недоброжелательного отношения, но открыл почти невинную, или естественную, жестокость молодежи и детей, одновременно более благосклонных и безжалостных, чем взрослые люди, к тому, что им не нравилось. Там я тоже чувствовал себя не в своей тарелке, отвергнутым, осужденным. Только в кинотеатрах, где мое лицо скрывает темнота и я могу наслаждаться фильмом, не чувствуя на себе любопытных или более-менее осуждающих взглядов, которые бросают на меня в театре, на концерте, выставках. Как будто я могу испортить людям удовольствие, которое они получают при созерцании художественных шедевров.

Ан-Мари не любила читать, не понимала, что значит быть писателем, боялась книг, как многие люди сегодня. Она даже предполагала, что я тайно пишу пошлые романы, делала вид, что читала книги, которые я ей давал, притворялась, что они ей понравились, хотя не могла ничего о них сказать. Она лгала мне и в конце концов стала бояться, что после занятий любовью мог зайти разговор о книгах. Ан-Мари не только не любила книги и музыку, но всячески избегала разговоров о себе, своей семье, своей прошлой жизни, считая, что все это не представляло никакого интереса. По ее мнению, это было недостойно внимания такого образованного парня, повторяла она, хотя я был скорее похож на одного из вечных студентов, описанных в русской литературе.