Чтение онлайн

«Ты встречаешься со мной потому, что не находишь ничего лучшего», – наконец сказала она мне в кафе на улице Тампль, где все началось и все закончилось. Это было единственным общественным заведением, где мы могли встречаться из-за нашей внешности, особенно из-за моей. Мы воздерживались говорить друг другу в открытую об этом, но подобная фатальность обрекала нас на соблюдение еще более строгой и монотонной таинственности, чем в случае супружеской неверности.

И для меня все заканчивается из-за нежелания влюбляться и страдать. Женщины не смогут меня любить по-настоящему и всегда будут относиться ко мне как к любовнику на трудные периоды жизни, когда на безрыбье и рак – рыба.

«Ты не хочешь быть счастливым», – скажет мне однажды другая мой любовница, чей недостаток заключался в ее миниатюрности. У нее было довольно приятное лицо, очень смуглое, итальянского типа, тело хилого подростка, огнедышащий темперамент, как говорят в плохих книгах. Это выражение меня пугало, потому что до Вероники мне не довелось познать истинность или ложность его. Оно походило на распространенные в народе выражения типа «я тебя люблю», которые я никогда в жизни не использовал.

Вероника Фотрие была такого маленького роста, что на улице взгляды прохожих не переходили с нее на меня и в обратном направлении и не выражали удивление при виде нашей парочки. Прохожие ухмылялись, насмехались втихомолку, а иногда и открыто, с гнусной самоуверенностью, что они не такие. Так я думал, сжимая руку девушки, которую со спины можно было принять за девочку, мою дочку. Мне приходилось выдерживать на себе более, чем ей, взгляды, колкие, инквизиторские и даже угрожающие. Я не раз замечал такие взгляды, адресованные девицам, которые гуляли с мужчинами других рас, что для тех годов было редкостью. Взявшись за руки с Вероникой, которая тоже делала вид, что ничего не замечает, мы продолжали идти по набережным, словно никого, кроме нас, в этом мире не существует, словно перед нами простиралась вечность.

«Ты не хочешь быть счастливым, тебе нравятся поражение, несчастье, твоя неприглядность, возможно, и моя тоже. Возможно, что тебе именно это во мне и нравится, из страха и твоей порочности», – добавила она сквозь слезы на площади городской ратуши, продуваемой ледяным ветром с Сены, заставлявшим нас дрожать от холода. Я был поражен гневом этой маленькой женщины, которой я часто повторял, что не смогу дать ей ничего другого и мое уродство не позволяет обещать большего, оно приковывало меня к детству, как прибивают гвоздями птицу – вестницу несчастья к двери риги.

Но она надеялась, ждала, просила чего-то другого и оставила меня на влажном февральском холоде, как и все другие, посреди зимы, а я был неспособен пережить с ними эту зиму. Я не смог ничего ей ответить, потерял ее, потому что ненавижу подобные сцены и кажусь слабым, безразличным, не способным бороться. Надо было объяснить ей, что ссоры на людях только усиливают мое уродство, люди принимают меня за какого-то сатира, пойманного на месте преступления, эти сцены парализуют меня, я теряю голос, чувствую себя более униженным, чем если бы меня застали испражняющимся на площади перед городской ратушей. Именно так я думал, глядя, как она убегала к набережной Жевр, а я повернул в сторону собора Парижской Богоматери, одинокий, как один из тех осужденных на казнь людей, подвергнутых на этой самой площади колесованию, отсечению головы или сожжению на костре. Один из охранников городской ратуши посмотрел на меня с улыбкой, возможно, узнал, несмотря на ночное время, и я пошел большими шагами, совершенно потерянный, в сторону улицы Кенкампуа. В то время там еще можно было подцепить одну из публичных девок, большинство из которых были одето в кожу и держали в руках хлысты. Это было не в моем вкусе, даже если мне и казалось, что я в тот вечер вполне заслужил кнута. Но эти девки ничего бы мне не дали, и поэтому я продолжил свой путь на улицу Сен-Дени, куда никогда не ходил зимой, и холод обжигал мне грудь и приводил в трепет. Дело было в том, что девицы не любят, когда их ласкают холодными руками, а поскольку все происходило очень быстро, пальцы не успевали согреться, и к моему уродству я добавлял страдания, что я – безрукий инвалид, которого с миром связывает только половой член, быстро уменьшающийся в размерах после получения посредственного удовольствия.

Я снова остался в одиночестве, не сумев добиться понимания, не восстав против тех любовниц, которые сами обозначили границы наших отношений, а потом обвиняли меня в предательстве: «Ты – моральный урод!»

Спустя год эту фразу бросила мне в лицо Катрин Люсе в момент расставания, молодая особа, которую, как ни странно, нельзя было назвать некрасивой, но и красивого ничего не было. Она не поддавалась никакому определению, и невозможно было смотреть на нее внимательно. Ее лучше было видно с закрытыми глазами, если можно так выразиться, через ее духи, поскольку именно в парфюмерном отделе одного большого магазина я ее и повстречал. Моя разборчивость в духах была замечена Катрин. Безусловно, она поняла, что обоняние в любви значит куда больше, чем зрение, и намного определяюще. Эту фразу она произнесла в момент расставания, как это делали все мои женщины, даже если разрыв инициировал я сам, чтобы предоставить им преимущество последнего слова и спасти свою честь, если, конечно, честь или Катрин имеют значение в любви.

Она, очевидно, имела в виду мой облик или, скорее, полагала, что мой разум оказывает влияние на лицо. Я мог бы просто ответить той же монетой, как и всем другим, указать на то, что было уродливо в ней самой. Но я никогда не падал столь низко в отношениях с женщинами, выкрикивающими свое разочарование, ненависть, отвращение, усталость. Я предвидел такой конец, моя теория защищала меня и позволяла идти по жизни с (осмелимся поиграть словами) хорошей миной.

Я не являюсь Казановой отбросов, ни Дон Жуаном бездны, ни собирателем хлама. Я не хочу, чтобы меня неправильно поняли и составили обо мне мнение как соблазнителя женщин с недостатками, который свел свой ареал охоты к отвергнутой эстетической категории и моя охота за женщинами сводится к утилитарности, даже к гигиенической потребности, заставляющей стольких мужчин думать, что достаточно закрыть лицо некрасивой женщины подушкой, чтобы получить такое же наслаждение, как от красивой. Я продолжал оставаться один. Между тремя упомянутыми женщинами каждый раз был временной промежуток примерно в год. Этого времени мне хватало, чтобы отдышаться, забыть, снова стать свободным, заслужить другое тело. С двадцати трех до тридцати двух лет в моей жизни сменялись периоды разумной радости и долгого воздержания, мне пришлось дождаться тридцатитрехлетнего возраста (именно в этом возрасте я начал заниматься журналистикой), чтобы познать некое умиротворение, более регулярные занятия любовью с женщинами. Моя профессия журналиста интересовала их. И я начал испытывать нечто, что походило на любовь.

Я вижу, как поднимаются головы, загораются глаза, сжимаются губы, чтобы порвать меня на кусочки: мне давно уже пора так или иначе встретить любовь, чтобы я страдал, молил, как говорится в женских журналах. И оставленные мною женщины ждут, когда же они будут отомщены, когда же я наконец познаю страдания любви. Когда же какая-нибудь женщина зацепит меня, заставит забыть цинизм своих теорий? Но нет! Я еще никогда и никого не любил, будучи не в состоянии превозмочь себя, защищенный от этого чувства «оригинальностью» моего лица. И никогда не думал, что какая-нибудь красивая особа сможет воспылать ко мне всерьез любовью, поскольку от этого меня защищало мое уродство, ставшее чем-то вроде контролируемой свободы, к которой я смог приспособиться.

«А как же внутренняя красота, очарование, нематериальные вещи, спрятанные в душе любой женщины, которые только и ждут, чтобы проявиться на свет благодаря любви?» Это спросила у меня другая любовница, Изабель Лежандр, преподавательница английского языка с почти невозможным лицом. Она утверждала, что вытягивание вперед языка для произношения звука «th» преображало мое лицо, чуть ли не делало его красивым. Но и она, как и многие другие, попадавшиеся мне на жизненном пути женщины, наткнулась, как одна из них назвала, на Великую Китайскую стену.

Все это было не для меня – утешения бедняка, нелепости. Я был более чем бедным, даже сирым, но имел ложное самомнение, продиктованное единственно моей гордостью. Эту речь я услышал от женщины, которую встретил в возрасте тридцати шести лет в самолете, где она работала бортпроводницей. Я не любитель униформы, всяких знаков различия и еще меньше – разных инсценировок. Я простой человек и жду от любви только того, что другие называют человеческим теплом, а его можно найти только в сексуальности. Я никоим образом не стараюсь доминировать над другими людьми, особенно над женщинами, особенно над некрасивыми женщинами, им, как и всем остальным, надо дать возможность поверить, что именно они ведут в танце, кстати, чаще всего так и бывает. И неважно, верят ли они сами в это или нет, ведь я в любом случае нахожусь вне игры, потому что эти женщины, даже очень сентиментальные, ждут от меня только удовольствия и, более того, незнакомого и невысказанного блаженства экстаза. Это удовольствие они в конце концов делают своей единственной тайной целью жизни – некрасивые любовницы, одинокие женщины, скучающие матери благополучных семейств или бывшие красотки, которые уже не находят спроса у мужчин, кроме меня. Не то чтобы я довольствовался объедками, просто научился приспосабливать их к своим страданиям, внимательно выслушивая этих покинутых женщин. Наши сомнения, наши опасения, наши страхи почти полностью совпадали: эти женщины распрощались со своей красотой, я же ее никогда и не имел. С одной стороны, было увядание красоты с возрастом, а с другой – уродство, что возраст изменить никак не может, но на некоторое время удовольствие и беседы делали незаметным. Удовольствие иногда было жестоким, дававшим такое же большое чувство силы и неуязвимости, которое люди испытывают в ревущей толпе на стадионе или бульваре. Или же обратные чувства (поскольку угроза, уязвимость иногда бывают условием получения удовольствия), когда слышится рев истребителя, пролетающего над Парижем 14 июля, или лайнера, взлетающего в Монреаль, куда я сопровождал политического деятеля, чьей газетой руководил. Я до того ни разу не летал на самолете, предпочитая всегда, если нужно было куда-то ехать, пользоваться поездом, кораблем или машиной. Я так был взволнован, даже испуган, и добился, чтобы меня посадили в самом конце салона, где, как мне говорили, есть некоторый шанс выжить в случае авиакатастрофы. Я настойчиво смотрел на стюардессу, присевшую на время взлета на откидной стул рядом со мной. Она наклонилась ко мне и произнесла тихим голосом, несомненно почувствовав большую жалость к моему лицу, которое от беспокойства, должно быть, стало похожим на рыло поросенка под жертвенным ножом: «Вы боитесь?» Я ответил «да» и что мне поможет только двойная порция виски.

«Потерпите немного», – шепнула она, вставая, спустя несколько минут, как самолет пробил слой облаков над Парижем. «Посмотрите, небо голубое, и таким оно будет до самого Монреаля», – добавила она чуть громче, протягивая мне виски.

И только тогда я взглянул на нее: женщина среднего роста в ладно сидящей бордовой униформе, ничего нельзя было угадать о ее формах, разве что тело казалось худым и плотным. Волосы были забраны в короткий хвост, а вот лицо… Вначале я подумал, что она красива, какой и должны быть в моем понимании все стюардессы, хотя, в отличие от многих других мужчин, я не испытываю тягу к женщинам в униформе. И тут я был вынужден констатировать с сожалением, смешанным с надеждой, что лицо ее было почти уродливым. Не только не красивым, но уже и не первой молодости, как и у всех ее коллег, в большинстве своем более чем в зрелом возрасте и, честно говоря, страшными: седоватые волосы, толстая талия, малоприветливые манеры женщин…