Чтение онлайн

Сначала, как пишет В.М. Алпатов, «Марр шел… совершенно один, потом вместе с учениками, потом вместе с подхалимами». И далее: Марр точно нащупал свою филологическую нишу, где равных ему не было, – кавказоведение. Поэтому «уважение к Марру основывалось (в первые годы. – С.Р.) на тематике его исследований, а не на их научном уровне» [485] .

Уже в середине 20-х годов Марру стало неуютно и тесно в рамках яфетической теории. Он решил сотворить на ее базе «новое учение о языке», для чего свою старую теорию он «привил» на марксизм. Всем же известно, что «учение Маркса всесильно потому, что оно верно». Всесильным именно по такой логике станет и «новое учение о языке». В этом Марр не сомневался. И был прав. Его «новое учение о языке» стало диктатурой для филологов на долгие годы. Критиковать его детище было опасно: критик мгновенно оборачивался или «социал-фашистом» или оказывался «троцкистом в языкознании». А после 1929 г. подобный ярлык мог восприниматься и как основа для статьи Уголовного кодекса. Именно воспользовавшись «особостями» этого «года великого перелома», Марр убрал со своего пути непримиримого и принципиального противника своих надуманных доктрин – профессора Е.Д. Поливанова.

Поливанова угораздило 4 февраля 1929 г. в подсекции материалистической лингвистики Коммунистической академии сделать доклад «Проблема марксистского языкознания и яфетическая теория». Его разорвали в клочья уже на самом докладе, а Марр был поставлен на недосягаемый пьедестал – он стал уже абсолютно неприкасаемым.

Газета «Вечерняя Москва» откликнулась статьей под рубрикой «Классовая борьба в науке». Это была статья-донос, весьма характерный стиль журналистики тех лет. Называлась она еще более прозрачно: «Кто травит академика Марра?».

Органы, само собой, намек поняли. Арестовывать Е.Д. Поливанова не стали – крутые времена были еще впереди, но научным бомжом сделали: с работы выгнали, договора на издание книг расторгли, статьи из журнальных портфелей выбросили. Поливанову ничего не оставалось, как упаковать чемоданы и уехать в Среднюю Азию.

Вернемся, однако, в 1923 г. В том году Марр в Академии наук сделал доклад, в котором сообщил ученому собранию, что «индоевропейской семьи… не существует», никакого единого праязыка не было. Так он сам похоронил свое детище – «яфетическую теорию». Зато родил другого монстра – «новое учение о языке», с него и началась подлинно «новая эра в языкознании» [486] . Марр, как справедливо отметил В.М. Алпатов, ушел от науки сам и увел за собой всю советскую лингвистику.

Да, «будучи поначалу лишь оригинальным, новым, весьма созвучным эпохе и в чем-то даже привлекательным (особенно – для молодежи) предположением, гиперболой, яфетическая теория (“новое учение о языке”) стала яростно рваться к лингвистическому Олимпу» [487] . Теперь все стало ясно: всё, что не по Марру, – все равно, что не по Марксу, следовательно, противоречит (лучше – враждебно) ленинизму и уже поэтому оказывается «буржуазным», «идеали-стическим» извращением учения.

Большевики не могли нарадоваться на своих ученых. Если бы во всех науках была такая четкость, которую навели Марр в языкознании, Покровский – в истории, изо всех своих сил пытается сделать Лысенко в биологии, на идеологическом фронте была бы тишь да гладь и можно было не бояться козней зловредных интеллигентов. Крупнейший сталинский «диамат» (словцо В.И. Вернадского) А.М. Деборин назвал достижения Марра в области языкознания, имеющими «огромное непосредственное значение для социалистического строительства» [488] .

В чем же суть марризма? Марр перенес центр тяжести с исследования формальных структур языка на его содержание, идеологию [489] . Он постулировал, что язык (да и мышление) менялись стадиально. Выделив самую раннюю стадию (космическую) и более позднюю (технологическую), Марр даже придумал стадиальную классификацию языков. Причем стадии эти, говоря языком физики, обладают осмотическими свойствами, т.е. язык ранней стадии может скачкообразно вслед за сменой социально-экономической фармации стать языком второй стадии. Обратный процесс Марр не рассмотрел, считая его, по-видимому, антинаучным. Дойдя до «технологи-ческой» стадии, очередной язык смешивается с теми, кто опередил его в своем развитии. Как следствие, рождаются новые языки. «Новизна» оценивается все с тех же идеологических позиций.

Марр, таким образом, осуществил простейшую, но недопустимую подстановку: он наложил марксизм на языкознание как кальку на неизвестный предмет. В итоге он установил, что когда-то (сначала) язык был линейным (или кинетическим). Это язык жестов. Когда же появилось производство и социальные отношения между людьми, язык стал звуковым (речь).

Марр сам определил язык как приводной ремень «в области надстроечной категории общества» [490] .

Язык – орудие классового господства. Договорился до следующего: речь начинается не со звуков и не со слов, а с «определенного идеологического построения» [491] . И уж вовсе поразительное открытие: «степени сравнения сформировались с появлением сословий: превосходной степени соответствовал высший социальный слой, сравнительной – средний, положительной – низ- ший» [492] .

Язык меняется под влиянием социально-политических мутаций, т.е. «глубоко идущих революционных сдвигов в процессе диалектического отбора, революционные сдвиги, которые вытекали из качественно новых источников материальной жизни, качественно новой техники и качественно нового социального строя. В результате получилось новое мышление, а с ним новая идеология в построении речи и, естественно, новая ее техника. Отсюда различные системы языков» [493] .

Вот еще несколько «марризмов»:

«Нет языка, который не был бы классовым, и, следовательно, нет мышления, которое не было бы классовым» [494] .

«Диалектико-материалистическое мышление переросло линейную речь, с трудом умещающуюся в звуковую, и, перерастая звуковую, готовится к лепке, созиданию на конечных достижениях ручного и звукового языка, нового и единого языка, где высшая красота сольется с высшим развитием ума. Где? Товарищи, только в коммунистическом бесклассовом обществе» [495] .

И на закуску:

«Нет национальных языков, а есть только языки классовые». Этому бы позавидовал и Лысенко. Марр как-то заметил: «Есть лингвисты, но науки об языке доселе не было» [496] . Да, не было. Такой не было.

Как прикажете назвать все это? Я бы это определил как марксистско-диалектическую шизофрению.

В 1932 г. Марр свои «откровения» описал так: «Язык – магическое средство, орудие производства на первых этапах создания человеком коллективного производства, язык – орудие производства. Потребность и возможность использовать язык как средство общения – дело позднейшее, и это относится одинаково как к ручной или линейной (и кинетической) речи, так и к язычной или звуковой речи (также кинетической)» [497] .

Язык стал не средством общения, а орудием классовой борьбы и, что самое поразительное, он находится в руках господствующего класса, как впоследствии и письменность. И всей этой галиматье верили. Считали ее автора классиком, а его учение неприкасаемым.

Но это только на поверхности. Умного человека ведь на мякине не проведешь. И Марр с годами все острее чувствовал, что он – икона, а не ученый, что за его спиной люди ухмыляются и это не на шутку его злобило. Ведь сам он был искренен в своей вере. И потому ненавидел всех, кто хоть в чем-то смел усомниться. Он и сам не заметил, как из признанного всем ученым миром кавказоведа превратился в рядового, к тому же безграмотного марксиста. И таковым остался до последнего своего вздоха. Эстафету этой безудержной марксистско-языковой патологии подхватил наследник Марра в диалектическом языкознании академик И.И. Мещанинов.