Чтение онлайн

Мы отметили уже, что суть нового учения Марра – в том, что он «привил» языкознание на марксизм, распространив на «учение о языке» все (даже чисто экономические и социально-политические) постулаты марксизма. Сделав эту прививку, Марр стал мгновенно собирать урожай открытий, ибо сыпались они как из рога изобилия.

Язык, по Марру, стал надстройкой над экономическим базисом. А коли так, то язык обязан быть классовым. Социально-экономические революции дают мощный импульс в развитии языка, и он (язык), получив ускорение, скачет, едва поспевая за сменяющимися общественными формациями. Как заметил велеречивый академик В.М. Фриче, на «диалектических построениях Марра лежит явный отблеск коммунистического идеала» [498] .

Да, именно с помощью диалектического материализма навел Марр порчу на языкознание, в мгновение ока отбросив его на обочину мировой науки, где в той же куче лженаук вскоре окажется и лысенковщина.

Не эпоха была созвучна этим лжеучениям, они смогли проклюнуться и завоевать себе место под солнцем только благодаря годам взбесившегося ленинизма. Без его идеологических экстремумов подобное никогда бы не состоялось. Сама же эпоха в подобных «откровениях» не нуждалась, что наглядно доказывает дальнейшая судьба марризма.

Как появлялись и что из себя представляли преданные адепты марризма и ему подобных «вершин» советской науки красочно рисует О.М. Фрейденберг на примере портрета В.Б. Аптекаря, врача по образованию, активного гонителя Е.Д. Поливанова: «Это был разухабистый, развязный и дородный парень в кожаном пальто, какое носили одни “ответственные работники”…Весело и самоуверенно он признавался в отсутствии образования. Такие вот парни, как Аптекарь, неучи, приходили из деревень или местечек, нахватывались партийных лозунгов, марксистских схем, газетных фразеологий и чувствовали себя вождями и диктаторами. Они со спокойной совестью поучали ученых и были искренне убеждены, что для правильной систематизации знаний (“методологии”) не нужны самые знания…» [499] .

В.М. Алпатов отмечает, что Аптекарь был далеко не единственным стражем марризма. Марр сам подбирал себе сотрудников, не имеющих специального лингвистического образования. То были юрист Л.Г. Башинджагян, историк С.Н. Быковский. Они бдительно охраняли покой академика, боролись с его оппонентами по правилам тех лет, т.е. как с врагами народа. Масса новых марристов проклюнулась из так называемых выдвиженцев, у них преданность идее заменяла любые знания. Подобный подход к «новому учению о языке» оказался пагубно заразителен – им могли заниматься все, ибо в нем был изначально заложен «эффект некомпетентности» [500] .

Этим умело пользовались многочисленные ученики Марра и прочие любители побыть рядом с «корифеем». О.М. Фрейденберг, боготворившая Марра, писала о нем в 1936 г.: «Драма Марра заключалась в том, что его страсть была пропорциональна его уму… Вкладывая бездну чувства в явно несостоятельного человека, Марр спешил провозгласить его своим учеником, своим научным наследником, творцом новых научных ценностей… возносил его посредственное подражательство, привлекал к нему общественное внимание» [501] . А они чаще всего предавали своего учителя. А если и сохраняли верность, то не Марру, а марризму и то до поры…

М. Булгаков шарикова выдумал, но тот оказался живым и являлся под фамилиями Аптекарь, Презент, Кольман и еще многими другими как типичный представитель советской интеллигенции, тонко чувствующей остроту момента.

Что касается советских гуманитариев в целом, то они «новое учение о языке» приняли как профилактическое лекарство и поверили в его чудодействие. Ведь и им – как ни крутись – любые свои изыски, чего бы они не касались, надо было окроплять «живой водой» диалектического материализма. Марр им подал чудесный пример и указал универсальный рецепт, как это надо делать. И они делали. Иного выхода не было. Ибо даже историю Древней Руси надо было излагать строго в духе товарища Маркса.

Но не все поняли главное: «новое учение о языке» было созвучно идеям мировой революции, т.е. оно годилось для политики Ленина и Троцкого, но никак не для Сталина, решившего строить социализм в отдельно взятой стране, а не ждать эту пресловутую мировую революцию. По идее уже в 30-х годах должно было наступить убиение «нового учения о языке», как полностью противоречащего учению Маркса. Но оно находилось на обочине политики партии тех лет, да и само языкознание было далеко не самой значимой для пролетарского государства наукой. Поэтому о нем попросту забыли и после смерти Марра не обращали на него никакого внимания. Сами языковеды продолжали жить строго «по Марру» и гвоздили своих оппонентов цитатами из классика. Но то было их частным делом. Чем больше злобствует интеллигенция на себе подобных, тем властям спокойнее.

Напомню, что в течение 16 лет после смерти академика Н.Я. Марра верные его учению языковеды жили спокойно. Тронуть их никто не смел и они могли чувствовать себя полными хозяевами в своей вотчине. О.М. Фрейденберг писала: «Марр – это была наша мысль, наша общественная и научная жизнь; это была наша биография» [502] .

И это благодаря тому, что еще при жизни академика его критика своих оппонентов чаще всего «принимала нерассуждающе-убийственный и по большей части не только односторонний, но и несправедливый характер». Неплохой пример для подражания рядовым солдатам гуманитарного пера в полностью обезмысленной науке. Ибо, как отметил И.М. Дьяконов, все «лингвистические построения Марра с середины 20-х годов несли на себе печать безумия» [503] .

Нет. Повторим еще раз: мозг Марра был, скорее всего, в порядке. Просто Марр работал в рамках того доверительного интервала, который определила для всей советской науки политическая система тех лет. И, само собой, Марр трудился в полном единении со своей совестью. Так что, если и уместны какие-либо претензии к Марру, то не к его разуму, а скорее к совести.

А она у него была несгибаемой: уверовав в любое, сколь угодно бессмысленное утверждение, он с легкостью парировал наскоки противников, ибо цитатами из Маркса жонглировал виртуозно (что для языковеда, даже советского и даже Марра, уж вовсе неприлично), он беззастенчиво утверждал, что общественная значимость его изысканий куда важнее их научного содержания. А уж коли его ругали «буржуазные лингвисты», то Марр ликовал, как ребенок, – раз ругают, значит достал он их до самой селезенки.

Марру было комфортно и легко: его любили ученики, его ласкали подхалимы, ему помогали «служивые философы», чтобы он шел вперед, не сомневаясь и ничего не боясь. Они возносили до небес бредни Марра, они поддерживали его в главном (для них): к черту формально-логическое буржуазное мышление, да здравствует «диалектико-материалистическое мышление пролетариата» [504] . Да здравствует советское языкознание, самое пролетарское в мире!

Это все бессмысленная трескотня. Но и она вскоре всем надоела. Сами работы Марра после 1937 г. не переиздавались. Зачем? Читать их бесполезно. А его имя и так на знамени советской науки. Теперь им можно прикрывать собственные, даже идущие вразрез с духом марризма исследования. Пара цитат из Марра в начале труда, пара – в конце, и собственное твое детище надежно упаковано. Так поступали в те годы практически все советские ученые.

Но сравнительно-историческое языкознание не могли спасти никакие цитаты из корифея – оно оставалось под запретом.

Марр оказался дальновидным вождем. Он еще при жизни подобрал себе преемника, который бы двигал его детище к новым вершинам. У каждого вождя был свой оруженосец: у Лысенко – Презент, у Марра – Мещанинов. В 1932 г. Марр приложил много стараний, чтобы Мещанинова избрали в Академию наук. Избрали. Если бы нет, то после смерти Марра его бы и на порог Академии наук не пустили. А, впрочем, кто знает. Академия наук ведь уже стала советской…