Чтение онлайн

Лес был хорош. Трактор остановился. Алик спрыгнул на землю, и ботинки его ушли в зеленую траву и невидимую воду.

— Я ж говорил: без резиновых сапог не проживешь! — обрадовался Тимка.

— Много говоришь, Тимофей, — сказал пожилой щуплый мужик и протянул Алику пару высоких галош. — Для тебя прихватил, если грязно будет.

— Много говоришь, Тима, много говоришь! — Алик ликовал и влезал в галоши. — Уж не знаю, как благодарить, Петрович.

— Веревочкой подвяжи, грязь галоши засасывает. Опять одни ботиночки останутся. — Петрович протянул Алику кусок бечевки.

— Спасибо, Петрович, полбанки с меня.

— С ним разопьешь. — Петрович ткнул пальцем в Тимкин живот и отошел к трактористу, который, отыскав место повыше и посуше, обихаживал там себе ложе из брезента, для того, чтобы лежа, с комфортом наблюдать, как будут корячиться с бревнами нахальные языкастые москвичи.

— Ну, Александр, отмочил ты с банкой! — Тимка кис со смеху. Петрович же запойный! Он и в деревню ехать согласился, чтобы ее, заразу, и не нюхать!

— Предупредить не мог? — обиделся Алик.

— Не успел, — оправдался Тимка. — Ну-с, граждане, белыми ручками за черные бревна, и — раз!..

Бревна лежали вразброс. Как срубили их осенью, как очистили от ветвей, так и оставили. Бревна привыкли здесь, вросли в вялую серую землю.

Сначала раскачивали и выворачивали из земли, потом тащили по скользкой траве, затем по двум слегам закатывали на тракторную телегу. За полчаса вшестером — девять кубов.

— Колхозник! — крикнул Тимка трактористу. — Заводи кобылу!

Тракторист сложил брезент и нехотя побрел к машине. Москвичи вскарабкались на телегу: застучал мотор, и поезд потихоньку тронулся. Тракторист, видимо, хотел объехать разбитую в дым свою же колею, и поэтому взял левее — ближе к спуску в овраг, но не рассчитал, и телега, которую занесло на повороте, боком поползла вниз, сметая мелкие кусты и завалы хвороста. Москвичи в веселом ужасе прыгали с телеги.

— Совсем одичал, крестьянский сын?! — злобно осведомился Тимофей.

Тракторист, видя, что телега остановилась, упершись в единственное дерево на склоне, заглушил мотор. Все закурили от переживаний. Некурящий Петрович от нечего делать пошел смотреть, что с телегой.

— Мужики, сюда! — вдруг крикнул он.

Сметя хворост и проскользив до дерева, телега открыла вход куда-то, прикрытый дощатой крышкой. Тимка догадался:

— Блиндаж еще с войны!

Только сейчас Алик понял, что мягкие, заросшие травой углубления по овражному берегу — окопы сорок первого года.

— Дверца-то никак не военная, свежая дверца-то! — возразил Петрович. Решительный Тимка подошел к дверце и открыл ее. Из темной дыры вырвалась стая энергичных золотисто-синих крупных мух и удручающая вонь. Тимка зажал ноздри, шагнул в темноту и тут же, не торопясь, вновь объявился.

— Ребята, там — мертвяк, — сказал он.

— Шкелет, что ли? — спросил тракторист.

— Шкелет не воняет, — ответил Тимка.

— Что ж это такое, что ж это такое?! — завопил тракторист.

— Сообщить надо, — решил Петрович.

— А ты не врешь? — вдруг засомневался тракторист. — Знаем ваши московские шуточки! — и радостно кинулся в блиндаж. И тут же выскочил из него, заладив по новой: — Что ж это такое, что ж это такое?..

— Мы здесь покараулим, чтоб все было в сохранности, а ты дуй в деревню и сообщи по начальству, — приказал ему Алик.

Первым прибежал высокий, с виду городской парень. Задыхаясь от быстрого долгого бега, он выкрикнул:

— Где?!!

— А ты кто такой? — строго спросил Тимка.

— Я — работник МУРа Виктор Гусляев, — представился парень, показал книжечку и повторил вопрос: — Где?

Тимка, присмиревший при виде книжечки, кивнул на дверцу. Гусляев нырнул в темноту, где пробыл значительно дольше первопроходцев. Вынырнул наконец и распорядился:

— Никому к блиндажу не подходить, — осмотрел шестерых, решил для себя: — Наш наверняка, не областной.

— Ему, вероятнее всего, без разницы теперь, чей он — ваш или областной, — Алик приходил в себя.

Услышав такое, Гусляев обрадовался чрезвычайно, вытащил записную книжку, вырвал листок, нацарапал на нем огрызком карандаша нечто и протянул листок Алику:

— Не в службу, а в дружбу. Я не могу отлучиться отсюда, а вас очень прошу сообщить из конторы по телефону обо всем, что здесь произошло.

— Не в вашу службу, а в нашу дружбу, — бормотал Алик, изучая листок бумаги, на котором значилось имя, отчество и фамилия Ромки Казаряна и номер телефона. — А почему Роману Суреновичу? Может, сразу Александру Ивановичу Смирнову?

— Его нет, он в отъезде, — автоматически ответил Гусляев и только потом удивился: — А вам откуда известно, что Смирнов — мой начальник?

— Страна знает своих героев, — усмехнулся Алик и, сложив листок, сунул его в карман.

Москву давали через Новопетровское, и поэтому слышимость была на редкость паршивая.

— Мне Романа Суреновича Казаряна! — орал в трубку Алик.

— Ни черта не слышу! — орал в трубку с другого конца провода Казарян.

— Мне Романа Суреновича Казаряна! — еще и еще раз повторял криком Алик.

— Ни черта не слышу! — еще и еще раз оповещал Казарян. Вдруг что-то щелкнуло, и до Алика донеслось, как из соседней комнаты:

— Откуда ты звонишь, Алик? — Ромка по сыщицкому навыку опознал голос приятеля.

— От верблюда, — огрызнулся Алик? — Это не я звоню, это ваш паренек Гусляев звонит.

— То ни черта не слышал, теперь ни черта не понимаю.

— Сейчас поймешь, — пообещал Алик.

Группа прибыла на место происшествия через час тридцать две минуты. Неслись под непрерывную сирену.

К блиндажу подъехать не было никакой возможности, и от шоссе группа шла пешком, неся на себе все необходимые причиндалы. Ромка важно поздоровался с Аликом за руку и распорядился:

— Собирай своих, Алик, и мотайте отсюда подальше. Нам работать надо…

Чистоплюй Казарян выбрался из блиндажа первым. Следом за ним — Андрей Дмитриевич, который спросил невинно:

— Запах не нравится, Рома?

— Фотограф отстреляется, и вы его забирайте.

— Кто он, Рома?

— Жорка Столб. Как его, Андрей Дмитриевич?

— Металлическим тяжелым предметом по затылку. Железный прут, свинцовая труба, обух топора — что-нибудь эдакое. Вскрою дома, скажу точнее.

Выскочил из блиндажа фотограф с перекошенным от отвращения личиком.