Чтение онлайн

— Как там она?

— Знаешь, почти нормально. Она, видимо, равно приучила себя к мысли, что отец умрет скоро, и поэтому сейчас спокойна, разумна, даже шутит иногда.

— Ну а ты?

— А что я? Вчера весь вечер старые отцовские фотографии разбирал. Занятная вещь: во время гражданской войны они все веселые беззаботные, франты ужасные — победители. И вдруг мир, и, вдруг, как ты говоришь, каждодневная маята. Меня один снимок поразил: сидят хозяева огромной губернии в ситцевых толстовках, в веревочных сандалиях на босу ногу, изможденные, усталые, несчастные. Ответственность нечеловеческая за разоренную страну. Такой вот и ты сейчас.

— Я такой, Алик, не оттого, что ответственность свою ощущаю, а оттого, что хозяином себя не чувствую.

— А пора бы.

— Наверное. Но я человек приказа, таким война сделала. Приказали сверху — исполнил. И сам приказал. Тем, что внизу.

Дошли до Инвалидной, и здесь Смирнов решился. Он тихо спросил:

— Алик, где твой пистолет, который ты в сорок пятом у демобилизованного выменял?

— Как где? Ты же мне сказал, чтобы я выбросил его, я и выбросил, рассматривая свои хорошие башмаки, искренне ответил Алик. Они уже остановились.

— Куда ты его выбросил?

— В сортир, как ты и приказал.

— Не ври мне, Алик. Я нашел твой "штейер" и по дурацкому латунному шурупу узнал. Такие вот пироги.

— Я очень боялся, что это так, и очень наделся, что это не так, Саня.

— Давно догадался?

— В день отцовских похорон. Не догадался — почувствовал. Но не верил. Не верил!

— Не хотел верить. Ты пойдешь со мной?

— Да.

В натуре хорошенькая девица не морщила нос, не сбрасывала казакин. Она открыла им дверь и затравленно смотрела на Смирнова.

— Давно приехала? — не здороваясь, спросил он.

— Позавчера, — хрипло ответила та.

— Я же тебя просил, Валя.

— Я не смогла, Александр Иванович.

— Здравствуй, — укоризненно поздоровался Алик.

— Здравствуй, — мрачно ответила она.

В прихожей появился Виллен. Стоял, упершись правой рукой в дверной косяк, и непонятно улыбался. Поулыбался и известил Смирнова:

— А я тебя второй день жду, Саня. Только вот на кой ляд ты Альку приволок?

Не отвечая на вопрос, Смирнов предложил:

— Давай, Виллен, отпустим Валю погулять, а?

— Давай отпустим, — охотно согласился Виллен. — Гуляй, Лера.

Сестра выскочила из дома, на прощанье яростно хлопнув дверью. Избушка слегка сотряслась. Виллен широким гостеприимным взмахом руки пригласил визитеров в комнату, которая на этот раз была сравнительно прибрана какой-никакой, но женской рукой. Уселись.

— Как ты ей в глаза смотришь? — поинтересовался Смирнов.

— Прямо, — отрубил Виллен.

Помолчали. Алик встал из-за стола, походил по комнате, остановился у портрета с траурной лентой, не выдержал, спросил:

— Зачем ты все это сделал, Виля?

— Что именно?

— Зачем ты навел их на меховой склад? — начал задавать вопросы Смирнов. — Зачем ты их посадил?

— Навел, чтобы посадить, — спокойно пояснил Виллен.

— А лбами зачем их сталкивал, зачем стрелять друг друга заставил?

— Потому что их через восемь месяцев выпустили. А они не должны жить на свободе.

— За что ты их так ненавидишь? — Алик, сочувствуя, смотрел на Виллена.

— Я их ненавижу? — удивился тот. — Можно ли ненавидеть блевотину, дерьмо, помойку? Я просто хочу, чтобы их не было.

— Как красиво-то, Виля! — восхитился Смирнов. — А главное — вранье. Все это из-за Валерии, Алик. Аристократу Приорову сильно не нравилось, что сестра с приблатненными компанию водит. Сначала с Ленькой Жбаном дружила, а потом в Цыгана влюбилась по-настоящему. Так, Виллен?

— Не влюбилась, а путалась.

— Это ты о сестре? — спросил Алик.

— О сестре, о сестре, — подтвердил Виллен. — Глупенькую соплячку эту подонки разок-другой в кабак сводили, она про роскошную жизнь сразу все и поняла.

— Она Цыгана любила, — напомнил Смирнов.

— Да брось ты! Любила! Кого? Падаль эту?! Тварь эту, которая мне, понимаешь — мне! — рассказывала, как они в лагерях политических давили! Пятьдесят восьмая — значит, фашисты! Давили их! А охрана на это с удовольствием закрывала глаза!

— Я тебя посажу, Виля, к этим самым блатарям посажу, — пообещал Смирнов.

Виллен успокоился, посмотрел на него, презрительно фыркнул:

— Не посадишь. Руки коротки. Да и за что, собственно, ты можешь меня посадить?

— За многое. И на порядочный срок.

— Излагай, что имеешь, — предложил Виллен и откинулся на стуле: слушать приготовился.

— Твоя любовница, Елена Петровна Муранова, работает на той самой меховой фабрике. Сечешь?

— Ну, и что это доказывает?

— Пока ничего. Но я Елену Петровну потрясу, как умею, и кое-что докажу. Зрячую наводку докажу.

— Не докажешь. Дальше.

— А дальше — твоя доля в меховом деле.

— Нет моей доли, все Колхознику отдано было.

— Чтобы тот как можно быстрее засветился. Пили, что ли, вместе и ты его на опохмелку денег добывать отправил на рынок?

— Не докажешь, — повторил свое Виллен.

— Жбана под пулю подставил. Мне Валерия призналась. Ты ей говорил, будто от меня слышал, что Жбан всех на следствии заложил, и поэтому, мол, самый малый срок ему в суде отмотали. Девчонка тут же, естественно, все Цыгану доложила. Как ты посмел сестру свою в это кровавое болото затянуть?

— Я не собираюсь слушать твои нравоучения.

— Как ты устроил, чтобы Жбан пошел через Тимирязевский лес?

— Догадайся.

— Догадаюсь. И докажу подстрекательство к убийству.

— Не докажешь.

Смирнов вдруг успокоился, расслабился и, уподобясь Виллену, откинулся на стуле.

— Ты хуже их, Виллен. Они хоть по своему кодексу чести действовали. А ты с ними в дружбу играл, в наперсниках и мудрых советчиках у них ходил. И потом — нож в спину. Ты хуже их всех.

— Ты, Саня, судя по всему, когда клопов моришь, руководствуешься какими-то этическими нормами? Я ими не руководствуюсь.

— А чем ты руководствуешься? — устало поинтересовался Алик и сел на диван. Виллен вместе со стулом развернулся к нему и объяснил: