Чтение онлайн

Но потом в её пальцы легла другая нить, его нить, и старушка-судьба улыбнулась.

Она связала нас вместе, затянула узел, подула на него и отпустила в мир.

Теперь мы летим вдвоём, две красные нити судьбы на ладони вечности, и куда бы ни завела нас дорога, мы больше не разнимем рук.

Эта общая нить тянется вперёд, в наше завтра, и на ней ещё столько свободного места, чтобы навязать узлов счастья, чтобы вышить имена будущих детей, чтобы обмотать ею весь дом и всех, кого мы любим.

Я улыбнулась, утыкаясь лицом в шею будущего мужа, а он в ответ пробормотал во сне:

— Яратам сине, Кадерлем...

Яратам сине, Кадерлем... — Я люблю тебя, моя дорогая

Миша

3 года спустя

Папа везёт меня по коридору, и коляска катится почти беззвучно, потому что здесь везде мягкий пол, похожий на резину, и колёса не цокают, как дома. Мама даже сказала, что мы вернемся и застелим все ковролином, на что папа поворчал, что пусть делает, что хочет, но только через команду рабочих.

«Береги себя, свет моей души», так он всегда говорит мамочке.

Я люблю, когда папа меня везёт, потому что тогда я могу откинуть голову назад, упереться затылком ему в живот и смотреть на потолок, который здесь светится ровным белым светом, будто его натёрли лунным сиянием.

Но вообще-то я давно умею крутить колёса сам! Мне целых 8 лет!

И руки у меня сильные, доктор Кавасаки говорит, что это благодаря брусьям, на которых я подтягиваюсь каждое утро, как на турнике во дворе, только у нас во дворе турника нет, а здесь — целых три штуки, и все разной высоты.

Недавно мы переехали в бо-о-о-ольшой дом, и совсем скоро сделаем там мне во дворе спортивную детскую площадку!

Я не спорю с папой из-за коляски, потому что, во-первых, он всё равно будет настаивать, он всегда говорит, что ему приятно заботиться обо мне, а во-вторых, когда он толкает ручки, я чувствую себя защищённым, словно за моей спиной вырастает стена.

Вообще, я люблю, когда папа рядом, и не только потому, что он сильный и может поднять меня одной рукой, а потому что он всегда знает, что нужно сделать.

Вот мама волнуется, а он обнимает её, даже не глядя, просто протягивает руку и притягивает к себе, и она сразу перестаёт быть такой натянутой, как струна.

Вот я боюсь, а папа кладёт ладонь мне на макушку и говорит: «Сынок, ты справишься», и я верю.

Я вообще многому у него учусь: как завязывать галстук (хотя я его не ношу, фу!), как строить скворечники, как смешать мыльные пузыри, как держать слово.

Когда-нибудь, когда я вырасту, я тоже буду таким, как папа!

Мама идёт слева, и я поворачиваю голову и замечаю, как она опять поджала губы. Они становятся тонкими и бледными, и это плохой знак: мама волнуется.

Она всегда волнуется перед тем, как доктор Кавасаки зовёт нас в зал. Мы здесь уже целых три недели и ещё неделю до этого жили в гостевом доме при клинике. Папа говорит, что это называется «ди-аг-нос-ти-ческий пакет», и я запомнил это слово, потому что оно длинное и важное.

Целый месяц мы живём тут, в Японии!

Мне здесь нравится: повсюду цветут какие-то незнакомые деревья с розовыми и белыми цветами, а по утрам за окном поют птицы, которых я никогда не слышал дома. Я даже начал учить японский, потому что мы будем еще долго тут лечиться!

У меня есть маленький детский словарик, который подарила Мидори-сан, медсестра с очень-очень добрыми глазами. Она всегда улыбается и говорит «охаё годзаимасу», что значит «доброе утро», а я отвечаю «охаё» и радостно смеюсь, что могу говорить такие сложные слова!

Но сегодня мама волнуется сильнее обычного, потому что доктор вчера сказал:

«Завтра мы попробуем первый самостоятельный шаг».

Это так волнительно! Ведь это не в подвеске, где ты висишь, как космонавт, и робот помогает тебе на много-много процентов, а на брусьях, где ты должен опираться на руки, но ноги в штуке, которая называется «экзоскелет».

А это значит что мои ноги будут идти сами, повинуясь моим мыслям.

Это очень переживательно, у меня в животе тоже порхают бабочки, хотя я стараюсь не показывать виду, потому что я мужчина, а мужчины, как говорит папа, не показывают страх при женщине, даже если им страшно.

— Мам, — я дёргаю её за рукав, и она, вздрогнув, опускает ко мне свои глаза, которые сейчас похожи на два глубоких озера, — а помнишь, как ты в детстве училась кататься на велосипеде? Ты рассказывала, что падала сто раз, а на сто первый поехала.

Она моргает, и её губы чуть-чуть розовеют. Иногда, когда она волнуется долго-долго перед анализами, операцией или встречей с доктором, папа приносит ей чай с мятой по вечерам и мама улыбается, глядя на него.

И вот тогда ее губы тоже перестают сжиматься и обретают цвет, как будто кто-то капнул на них вишневым соком.

— Помню, конечно, — её ладонь ложится на мою щёку, я прижимаюсь к ней, мамина рука пахнет её любимым кремом с ромашкой, который она всегда наносит перед сном и с утра. — Но ты больше не упадёшь, мой хороший. Ты у меня самый смелый мальчик на свете.

— Я не падаю, потому что у меня есть супер-робот, — я показываю в сторону двери, за которой ждёт мой экзоскелет, похожий на белого богомола без крыльев. — Представляешь, как здорово? Ни у кого из моих друзей нет своего робота. Только у меня!

Папа сзади рокочуще смеётся, его смех отдаётся у меня в затылке вибрацией. Я люблю, когда папа смеётся: это значит, что всё хорошо, что он не переживает за меня или маму, а мама не плачет.

Раньше, я помню, хотя был совсем маленьким, мама плакала гораздо чаще. Она думала, что я сплю, и сидела в темноте у моей кровати на старой старой квартире, опустив голову, а по щекам её текли прозрачные дорожки.

Я не мог тогда ничего сказать, не мог пошевелиться, чтобы обнять её, и только лежал, делая вид, что сплю, и внутри у меня всё сжималось в грустный обидный комок. Я знал, что она плачет из-за меня и не хотел её расстраивать, но ничего не могу поделать, чтобы ноги слушались меня.

Теперь я большой, мне целых восемь лет, и я стараюсь делать всё, чтобы мама улыбалась. Даже когда во время лечения бывает больно, а больно бывает часто, особенно когда датчики приклеивают прямо к ногам или когда мышцы устают так, что хочется плакать, я стискиваю зубы и не показываю виду.