Чтение онлайн

Треснул телефон, словно, въехал в ухо резиновый детский мяч. Филимонов выскочил в прихожую и сорвал трубку. Большие часы показывали семь.

– Алло!
– произнес он таким голосом, что на другом конце человек, обладающий мизерным запасом совести, тут же бы бросил трубку, предпочитая остаться неузнанным.

– Привет, Серега! Могу я сейчас заехать к тебе и оставить кое-какие вещички?

Это был Колька из ОБХСС. Жил он теперь, после третьего развода, с какой то женщиной по имени Алла. Филимонов никогда ее не видел. Он и Кольку не встречал уже, по крайней мере, два года. Слышал, что тот, как был баламутом, так им и оставался. Кто-то (сразу не вспомнить) рассказывал, что Колька каждую неделю уходит от своей "любимой" женщины, забирает все свои вещи, раскидывает их по знакомым (разводы закончились тем, что он оказался в общежитии), а потом, спустя еще неделю-другую, в том же порядке объезжает всех и собирает свое барахло. Это означает, что наступило примирение и начинается следующий "раунд" безумной любви. Колька был самым бесцеремонным человеком на свете и, кажется, не подозревал о существовании совести.

– Что, опять, "развод"?
– догадался Филимонов.

– На этот раз бесповоротно!
– Колька говорил так, словно, они вчера расстались.

– Слушай, Колян, ты, извини, конечно, но я не смогу тебе помочь. У меня, понимаешь, тут разные замороки, да и жена приболела. Одним словом - не могу.

– Ничего страшного! С этой проблемой я справлюсь! Пока!
– Колька повесил трубку.

Сергей Павлович не сомневался ни на йоту, что Колька даже не обиделся. Он был уверен, что через пять минут тот созвонится с кем-то, договориться и повезет свои вещички. А о звонке ему, Филимонову, будет забыто, как и не было его никогда. И исчезнет Колька еще на два года, а может, на пять лет или на десять. А, может, навсегда.

– Какой ненормальный звонил?
– вышла, позевывая, Маша.

– Колька! Мент!

– Придурок, - сказала она спокойно.

Филимонов приблизился осторожно к комнате дочери и прислушался. Все было тихо.

– Спит, - удовлетворенно констатировал он.

Так прошло два часа. Маша уютно, по-домашнему, поздравила с днем рождения, подарила миниатюрную бритву на батарейках, расцеловала.

– "Филипс"! Это фирма!
– сказал он со знанием дела, разглядывая изящную штуковину, - Спасибо!

И в этот самый момент они услышали, как в почтовый ящик влетела корреспонденция.

– Иди, принимай поздравления!

Филимонов, действительно, обнаружил пару поздравительных открыток (из Тюмени, от дяди Жоры, с изображением Московского Кремля и из Житомира от двоюродного брата), газету "Известия" и привлекательный, нестандартного размера, конверт, на котором, по-английски были выписаны данные адресата. Его, Филимонова - адрес и имя.

– Маша! Меня решила поздравить королева Великобритании!

– А Папа Римский? Он не решил?

– Да, ты посмотри!
– он приблизил конверт к самому лицу Маши, - Смотри! Это ведь натуральные английские марки с отметками почты!

– Дай-ка сюда!
– Маша выхватила конверт, - Нотариальная контора в Лондоне. Слушай! Тебе, наверно, привалило наследство. У тебя нет, случайно, родственников в Англии?

– Где - нотариальная контора?

– Да, вот же! На ясном английском языке!

– Верно! Нотариальная контора!
– Филимонов бросился в комнату, - Где ножницы?

– Вот. Прямо перед тобой.

В конверте оказалось уведомление, составленное на русском языке и еще один конверт, привлекший внимание пожелтевшей от старости бумагой и поразивший тем, что на нем, на русском дореволюционном языке, было указано Филимонову Сергею Павловичу!

" Уважаемый, господин Филимонов Сергей Павлович!

Выполняя последнюю волю, умершего 14 декабря 1849 года господина Филимонова Сергея Павловича, нотариальная контора "SMAIL and Ko" извещает Вас о том, что на Ваше имя, в нашей конторе, хранится пакет.

По условиям завещания, пакет может быть передан только Вам, лично в руки.

Если пакет не будет востребован в течении шести месяцев с момента уведомления, то, согласно воле покойного, он подлежит уничтожению.

Одновременно, Вам высылается письмо господина Филимонова Сергея Павловича.

Всего наилучшего!"

Все это на отличной мелованной бумаге с гербовой печатью!

– У тебя объявился родственник, правда, покойный. Я не ошиблась - это наследство!

Филимонов аккуратно надрезал конверт по краю и высыпал на стол голубоватые залежалые листочки, мелко исписанные мистическим "родственником".

" Милостивый государь! Ежели моя воля исполнена с той точностию, на которую я и возлагал свои надежды, то теперь мое письмо находится в руках человека по имени Филимонов Сергей Павлович, достигшего сегодня сорокапятилетнего возраста и проживающего в Москве.

Вам, быть может, покажется странным мое письмо! Но наберитесь терпения, сударь! Уверяю Вас, что, дочитав письмо до конца все странности рассеются.

Итак, приступим! Батюшка мой, Филимонов Павел Петрович, потомственный дворянин и не из бедного рода, служил под командой прославленного Александра Васильевича Суворова в чине штабс-капитана от артиллерии. Надобно сказать, батюшка был храбрым и честным офицером и принимал участие в сурьезной италийской кампании 1799 года. В ту пору, на театре военных действий, внезапу, случились большие изменения и французы основательно укрепились по линии реки Адда. Особливо досаждали крепости в местечках Лекко, Трецо и Касано. Отряды Штрауха и Гогенцоллерна безуспешно атаковали неприятеля в течении трех недель. Однако, сил русских недоставало, чтоб переломить положение и добиться положительного эффекта.

В Трувильо, князь Багратион, скапливал резерв. Туда и прибыл мой батюшка в конце марта. А в начале апреля приехал в расположение войск Александр Васильевич и началась немедленно подготовка к главному удару.

10 апреля мой батюшка вступил в дело, переправившись с войсками Багратиона через реку Олио. Прежде, нежели французы опомнились, армия подступила к крепости Брешиа и, одновременно, осадила вторую крепость Орсинови. По плану наступления обе крепости должны были пасть в тот же день. Да только план не сработал и два дня не прекращалось жесточайшее сражение, в котором было положено немалое количество голов. Бог уберег батюшку! Лишь легкое ранение руки осталось на нем. Крепости пали... А на третий день передовой трехтысячный отряд был брошен через реку Адда на крепость Лекко и с ходу, противу времени, ввязался в сражение с опытной армией Шеррера. Если б не Господь Бог, пришедший к ним на помощь и в этот раз, быть бы им всем перебитыми. Но успел, успел в самый нужный момент подойти генерал Милорадович с подкреплением. Французы дрогнули и оставили крепость.

Батюшку подобрали всего окровавленного и порубленного. Но, видать, не пришло ему тогда время предстать перед Всевышним. Выходили его лекари, и был он к зиме уже дома, в Москве.

Матушка, глубокоуважаемая Екатерина Ивановна, была помещичьего роду. Женщина кроткая, религиозная и до крайней степени болезненная. Скончалась она в лихие годы французского нашествия, аккурат перед тем, как сдали Москву.

Я воспитывался у деда, отставного генерала Филимонова Петра Прохоровича в его родовом имении, вблизи Костромы. А по достижении пятнадцатилетнего возраста был отправлен в Москву на учение в школу юнкеров. У отца, однако, бывал редко по причине казарменной жизни. Да и батюшка был в то время совсем уж плох. Через два года он скончался. Мир его праху!

Далее, я опускаю многочисленные подробности и приступаю к беглому рассказу моей истории, дабы не слишком утомлять Ваше внимание.

В 1825 году в Санкт-Петербурге случился офицерский бунт. В свое время он наделал много шума, но, полагаю, вряд-ли, стал событием, вошедшим в историю и Вам, полагаю, неизвестен. Тем не менее власти отнеслись к мятежу более, чем строго. Я в ту пору дослужился до поручика и, надобно сказать, решительно никак не присоединялся к заговору. Однако, по легкомыслию и неопытности, испытывая недоразумения с самим собой, что свойственно молодым людям, я совершил оплошность и вступил в сомнительную переписку с одним, как выяснилось, опасным субъектом. Положительно можно сказать, что мои письма не призывали ни к чему дурному, но содержали общий дух вольнодумства, царивший в головах молодых людей. Это обстоятельство имело самые плачевные последствия.