Чтение онлайн

Андольфо всё ещё не понимал благородного замысла, сокрытого в благожелательном сердце брата, и всё ещё не догадывался об искусно расставленной сети, в которую тот задумал его завлечь. И ещё больше злясь и сердясь на брата, он обратился к нему с такими словами: "Разве я не говорил тебе, Эрмакора, чтобы ты сам, будучи старшим братом, определил наши доли? Почему ты не сделал этого? Разве ты не обещал удовлетвориться решением, которое будет принято мною? Почему же ты ныне нарушаешь своё обещание?" Эрмакора ответил: "Брат мой бесценный, если, поделив добро, ты предложил мне мою часть, и она не равна твоей, то почему я не должен на это жаловаться?" Тогда Андольфо спросил: "Есть ли в доме такая вещь, от которой я бы не выделил тебе равной доли?" Эрмакора ответил, что такая вещь существует. Андольфо утверждал, что такой вещи нет, Эрмакора утверждал, что такая вещь есть. "Я хотел бы знать, - сказал, наконец, Андольфо, - в чём допустил я ошибку, из-за которой доли получились неравные". На это Эрмакора ответил: "Ты ошибся, брат мой, в самом важном и главном".

И, так как Эрмакора увидел, что Андольфо всё больше и больше распаляется гневом и, если так пойдёт дальше, может вспыхнуть безобразная ссора, угрожающая как чести, так и жизни обоих, он тяжело вздохнул и сказал: "Ты говоришь, о, любезный брат, что сполна выделил мне то, что, по справедливости, должно стать моим, а я отрицаю это и яснее ясного докажу мою правоту, так что ты сможешь увидеть её воочию и даже прикоснуться к ней своею рукою. Скажи, пожалуйста, - и пусть твой гнев попритихнет, - когда ты привёл в дом Касторию, твою обожаемую жену и дорогую мою свояченицу, не владели ли мы нашим добром по-братски?" - "Так".
– "Не взяла ли она на себя заботы по ведению дома, к нашему общему благу?" - "Так".
– "Не родила ли она столько детей, сколько ты видишь вокруг себя? Не появились ли они на свет в этом доме? Не несли ли мы сообща расходы на содержание её и детей?" Андольфо остолбенел, вслушиваясь в ласковые слова брата, и не мог понять, куда он клонит. "Ты, брат мой, - говорил Эрмакора, - разделил ваше добро, но ты не разделил жены и детей и не дал мне моей доли от них.

Не принадлежат ли они частично и мне? Что буду я делать без обожаемой свояченицы и милых племянников? Итак, отдай мою долю твоей жены и твоих детей и затем ступай себе с миром, ибо я удовольствуюсь этим. А если поступишь иначе, то я, право, не знаю, возможен ли вообще раздел между нами. И, если случайно - от чего избави нас боже!
– ты не пожелаешь согласиться на это, клянусь, что призову тебя на суд земной и потребую правосудия, а если не добьюсь его от суда земного, заставлю тебя предстать перед судилищем самого Христа, для которого не существует ничего тёмного и неясного". С неослабным вниманием слушал Андольфо брата; до глубины души поражённый его словами, он размышлял о том, с какой сердечною нежностью изливаются они из живого источника безграничной любви. Вконец потрясённый, он долгое время не мог собраться с духом и найти нужный ответ. Всё же понемногу он совладал с собой: очерствевшее сердце его смягчилось, он пал на колени и произнёс: "Безгранична была моя слепота, безгранично моё заблуждение, но ещё безграничнее оказались твоё благородство и твоя человечность.

Теперь я постиг всё безрассудство моего заблуждения, теперь я вижу, какова была моя слепота, теперь я отчётливо понимаю, сколь непроницаемо чёрная туча обволакивала мой грубый ум. Нет на свете такого бойкого, такого проворного языка, который сумел бы выразить, до чего я достоин самой суровой кары, и нет наказания, столь жестокого и столь лютого, которого я бы не заслужил. Но, так как в душе твоей столько милосердия и доброты и столь велика любовь, которую ты мне выказал и всегда выказывал, я приникаю к тебе, как к животворному источнику, и прошу у тебя прощения за все мои вины; обещаю никогда не разлучаться с тобою, но пребывать с женой и детьми в беспрекословном повиновении твоей воле и хочу, чтобы ты располагал ими, как если бы они родились от тебя". Обливаясь слезами, братья заключили друг друга в объятия, и примирение их было столь полным и искренним, что в последующем между ними не случалось больше размолвок, и свой век они дожили в таком безмятежном покое и мире, что после их смерти дети и внуки Андольфо стали обладателями огромных богатств.

Собравшимся очень понравилось жалостное повествование о происшедшем между двумя любящими друг друга братьями, и оно было до того трогательным, что заставило поплакать не только дам, но и мужчин, погрузив и тех и других в размышленья о том, сколь неколебимой была любовь Эрмакоры к его брату Андольфо, а также о том, с какой непреклонностью и вместе с тем мягкостью склонил он упрямую душу брата, поборов упорнейшее сопротивление злобной судьбы. Но, так как рассудительная Синьора заметила, что и мужчины и дамы, пролив скатившиеся слёзы, принялись уже утирать глаза, она, подав знак рукой, пригласила всех успокоиться и замолкнуть, после чего повелела Лионоре предложить ещё подобающую загадку, и та смиренно и покорно прочла нижеследующее:

После того как Лионора произнесла загадку, встретившую у всех немалое одобрение, один из присутствовавших поднялся со своего места и объявил, что он докопался до сути, но объяснение его оказалось неудачным и весьма далёким от истинного. Выслушав его, Лионора слегка усмехнулась и дала своей загадке такое истолкование. Один ни в чём не виновный старец, вопреки справедливости, был брошен в темницу и осуждён на смерть. Ему не давали никакой пищи, дабы он умер с голоду, но его посетила дочь и покормила своею грудью { 136 }. Таким образом, будучи дочерью, она стала матерью, кормящей того, кто её породил. Объяснение загадки, приведённое Лионорой, понравилось не меньше рассказанной ею жалостной повести. И, дабы другие могли приступить к своим сказкам, она отправилась на своё место, отдав всем должный поклон. Тогда Изабелла, которой выпала последняя очередь повествовать в эту ночь, встала и с весёлым лицом начала говорить.

Я не раз слышала, что ум преобладает над телесною силой и что для человека с его умом нет на свете ничего недосягаемого и недоступного. Своей коротенькой сказочкой, если вы мне уделите внимание, я вам это и покажу.

В одном благословенном городе жил некий бедняк, у которого было три сына, но кормить и содержать их ему, по бедности, было невмочь. И вот, подстёгиваемые нуждой, видя беспросветную нищету отца и принимая в расчёт его слабые телесные силы, сыновья, посовещавшись между собой, решили облегчить его бремя и пуститься с посохом и сумой в странствия по белому свету, дабы постараться что-нибудь заработать, чем они могли бы поддержать свою жизнь. Поэтому, упав перед отцом на колени, они попросили у него дозволения уйти из дому в поисках какого-нибудь заработка, обещая ему, по истечении десяти лет, вернуться на родину. Покинув отца с этим намерением, они добрались до определённого места и там, сочтя, что им пора разойтись, расстались друг с другом. Старшему довелось набрести на лагерь отправлявшихся на войну солдат, и он нанялся слугою к возглавлявшему их полковнику. В короткий срок он приобрёл опыт в военном деле и сделался настолько храбрым солдатом и доблестным воином, что стал первенствовать среди остальных; и был он так проворен и ловок, что с помощью двух кинжалов влезал на стену осаждаемой крепости, сколь бы высокой она ни была. Второй добрался до некой гавани, где строились корабли { 137 }, и попал к одному из корабельных мастеров, который был выдающимся знатоком своего дела. В короткое время он настолько преуспел в этом искусстве, что не имел равных себе и прославился во всём том краю. Последний из братьев, слыша сладостное пение Филомены { 138 } и испытывая от него величайшее удовольствие, шёл всё вперёд и вперёд вослед ей и её песням по мрачным долинам и лесным чащам, вдоль озёр и по уединённым и отзывающимся эхом рощам, по пустошам и необитаемым местам.

И его до того пленило сладостное пение птиц, что, позабыв путь, которым пришёл и мог бы возвратиться назад, он остался в этих лесах и, пребывая непрерывно в течение десяти лет среди этой глуши без крова над головой, превратился в самого настоящего дикаря, и так он привык к этим местам, что выучился языку всех тамошних птиц, слушал их с величайшим наслаждением, понимая их речи, и во всём этом был столь же сведущим, как бог Пан среди фавнов. Но вот пришла пора возвращаться на родину, и два первых брата сошлись в назначенном месте и стали дожидаться третьего брата. Увидев, как он, весь обросший густою шерстью и совершенно нагой, идёт по направлению к ним, они устремились к нему навстречу и, охваченные нежностью и любовью к нему, разразились слёзами, обняли, расцеловали и одели его. И когда они подкреплялись в харчевне, вдруг возле них взлетела на дерево птичка и, распевая, прощебетала на своём языке: "Да будет вам ведомо, о обжоры, что в углу харчевни сокрыт уже давно предназначенный для вас богатейший клад; подите и возьмите его". И, прощебетав эти слова, птичка улетела. Тогда брат, пришедший последним, перевёл слово в слово двум другим братьям сообщение птички.

Они разрыли место, которое она указала, и, обнаружив в нём клад, забрали его с собой. Бесконечно обрадованные этой удачей, братья возвратились к отцу несметно богатыми. Засим отец заключил их в объятия, и были устроены богатые и пышные пиршества. Но однажды тот брат, что пришёл последним, услышал другую птичку, сообщавшую, что в Эгейском море, приблизительно в десяти милях от побережья, есть остров, прозывающийся Хиосом { 139 }, и на нём возведённый дочерью Аполлона замок из крепчайшего мрамора; что ворота этого замка стережёт змей, который изрыгает из пасти яд и пламя, и что у входа в самый дворец сидит на привязи василиск. Там вместе со всеми собранными ею сокровищами - а она накопила неисчислимое количество денег - находится взаперти Аглая, одна из самых красивых женщин на свете. "Кто отправится в это место и взберётся на башню, - продолжала чирикать птичка, - тот овладеет и казной и Аглаей". Прочирикав эти слова, птичка улетела. Её речь третий брат перевёл двум другим, и все трое решили отправиться на заветный остров.

Первый брат пообещал, что с помощью двух кинжалов взберётся на стены крепости; второй - что построит небывало быстроходный корабль. В короткий срок это было исполнено, и однажды они в добрый час и с попутным ветром вышли в открытое море и поплыли по направлению к острову Хиосу. Прибыв туда, доблестный солдат как-то ночью, уже перед рассветом, вооружившись двумя кинжалами, взобрался на стену крепости и проник в башню. Схватив и связав Аглаю, он спустил её на канате и препоручил братьям, а сам, забрав рубины, всевозможные драгоценности и целую гору золота, которое там хранилось, весёлый и радостный сошёл вниз, опустошив казну дочиста и ничего не оставив ограбленной им стране. И все трое, здравые и невредимые, возвратились на родину. Что касается девушки, которую не разделишь, то между братьями возгорелся спор, с кем ей надлежит остаться. Они долго препирались между собой, кто из них достоин ею владеть, но до сего времени дело это рассматривается судьёй, и он всё ещё не вынес решения. А кому по справедливости ей подобает достаться, предоставляю рассудить вам самим.

Изабелла уже довела до конца свою короткую сказку и, сунув руку в бывшую при ней сумку, извлекла из неё листок с загадкою и прочла нижеследующее:

Он черен, этот конь, а крылья - белы,

Летает он, земли не хочет знать,

Поводья - сзади. Надо им умело

В дни мира и в сраженьях управлять.

То белым он забьёт крылом, то смело

Начнёт другими, тёмными, махать.

Два глаза у него, но часто к цели

Не той нас мчит, к которой мы хотели.

Выразительно прочитанная Изабеллой загадка была разгадана почти всеми и обозначала она не что иное, как горделивую и исполненную благородства галеру, которая черна, так как просмолена, и у которой белые паруса; она бороздит моря и избегает земли, чтоб не разбиться. Сзади у неё есть кормило, которое её направляет. С обеих сторон она несёт вёсла, которые кажутся крыльями. В мирное время её используют для торговли, а в военное, чтобы вести войну. Спереди у неё два больших глаза { 140 } и нередко случается, что она завлекает человека в чужие края, туда, куда он не думал попасть. И, так как час был уже поздний, Синьора распорядилась зажечь факелы, и все отправились по домам, напутствуемые её строжайшим приказом возвратиться на следующий вечер хорошо подготовленными в их обычное место, что и было всеми единодушно обещано.