Чтение онлайн

Я думаю, судебные инициативы власти преследовали иные цели, нежели борьба с коррупцией. Если под контролем президента окажутся высшие судебные инстанции, то ситуация сама собой не решится. Если нарушение закона в суде возможно по указанию сверху или же за справедливое решение судья может подвергнуться неприятностям, то уместно предположить, что рано или поздно судья уступит хорошо оплачиваемым предложениям поступиться совестью. Я не раз слышал, как судейские и прокуроры, потупив взор, соглашались: да, попадаются в нашей среде нечестные люди, однако мы боремся с этим явлением и осуществляем «намеченные в этом направлении мероприятия». Но почти никогда не приходилось слышать публичные заявления о том, что источником искушения является именно исполнительная власть.

Независимость суда от других ветвей власти не гарантирует искоренение коррупции – это справедливо. Очевидно, впрочем, что в отсутствие независимого суда победить коррупцию не удастся никогда.

Незадолго до принятия нового УПК Генеральная прокуратура приняла решение об аресте В. Гусинского и ряда других лиц. Тогда это казалось произволом, поэтому положение, согласно которому аресты и обыски отныне будут производиться только по решению суда, рассматривалось как большой шаг вперед. Однако законодательство не всегда совпадает с реальной практикой.

Со времен Петра I обер-прокурор Сената получил прозвание «государево око». В советское время образ генерального прокурора был долго связан с именем А. Вышинского, обвинителя на процессах «врагов народа» в 1937 году. В нашу эпоху многое изменилось, в том числе и статус прокуратуры. Процитирую слова Д. Козака, сказанные накануне принятия нового УПК: «Что такое „независимость прокуратуры“ в нашей стране? В Конституции такого принципа нет. Он закреплен в Федеральном законе, в соответствии с которым прокуратура у нас функционирует в качестве, по сути, четвертой ветви государственной власти, обладая при этом обширными властными полномочиями… Прокуратура в отличие, например, от исполнительной власти не подвержена никакому контролю. Сегодня это замкнутая, централизованная – что правильно – система. Однако механизм и основания политической и юридической ответственности руководителя, на которого замкнута эта система, в законе не сформулированы вовсе или весьма расплывчаты…

И это при том, что у прокуратуры сегодня есть полномочия и судебные, когда, например, речь идет об ограничении свободы граждан на досудебной стадии уголовного преследования (эти полномочия как раз и упразднил новый УПК. – Е. Я. ). При том, что прокуратура обладает монопольными правами при расследовании наиболее тяжких преступлений: сама расследует преступления и сама осуществляет надзор…

Мировая практика закрепила два основных варианта статуса прокуратуры. Либо она составная часть судебной власти – и тогда должна функционировать в ее составе и по ее законам. Либо – исполнительной. Последнее означает, что прокуратура, как это происходит в некоторых странах, занимается расследованием уголовных дел на досудебной стадии, а в судебном процессе от имени государства представляет сторону обвинения, равноправную защите» (Общая газета. 2001. 13—19 декабря).

В интервью газете «Коммерсантъ» от 13 декабря 2003 года Козак продолжил: «Тут можно провести параллель с регулированием финансовых рынков: как там ЦБ, например, должен быть лишен полномочий единовременно устанавливать правила для банков и надзирать за их исполнением, так и Генпрокуратура не должна и вести следствие, и выступать обвинителем в суде».

В конце 2003 года, после того как Генеральная прокуратура включилась в дело ЮКОСа, стали поговаривать, что она не переживет административной реформы: либо окажется подразделением Министерства юстиции, обладающим контрольной функцией, либо станет частью судебной системы с исключительно обвинительными полномочиями. Самим следствием должны заниматься Следственный комитет Министерства внутренних дел или Федеральное бюро расследований как самостоятельное ведомство – по аналогии с США.

Пока Д. Козаку удалось лишь отнять у прокуратуры право давать санкции на арест и обыски. В остальном реальное продвижение в данной сфере практически отсутствует. Широта и размытость полномочий, которые сегодня закреплены за прокуратурой, власть абсолютно устраивают. Независимость прокуратуры, ее формальный статус четвертой ветви власти фиктивны. Судя по всему, задачей генерального прокурора является демонстрация лояльного отношения к первому лицу государства и его команде, готовность верно служить, подбирая юридические обоснования для любого их действия. «Государево око» бдит: услуги прокуратуры в 2000—2003 годах были столь значимы, что вряд ли в ближайшем будущем от них откажутся (как в рекламе «Билайн»: «С нами удобно!»). Что же касается лишения прокуратуры права на обыски и аресты, то в скором времени возник феномен «басманного правосудия» и стало ясно: единственная проблема власти – донести дело из прокуратуры до послушного суда.

Я умышленно прибегаю к подобной терминологии в рубрике, посвященной Министерству внутренних дел и российской милиции, которая чуть ли не с самого своего рождения милицией в точном смысле слова не являлась.

Адекватно раскрыть эту важнейшую тему на страницах настоящей книги чрезвычайно трудно. Милицейская проблема требует более глубокого рассмотрения и специальной подготовки. Здесь достаточно просто упомянуть некоторые общеизвестные факты – низкую зарплату и кадровый дефицит, коррумпированность, склонность к насилию. Отдавая должное многим честным и самоотверженным людям, работающим в этой сфере, следует все же констатировать: с одной стороны, российская милиция сегодня не является надежным орудием в руках власти, хотя и входит в команду силовиков, с другой – явно не соответствует требованиям демократического государства. Беда в том, что власть свои задачи всегда предпочитала решать с помощью служб безопасности.

Право на легитимное насилие:

Из интервью «Новой газеты» с руководителем отдела психосоциальных исследований Независимого центра психического здоровья РАМН, психологом С. Ениколоповым о работе милиции:

«НГ: Сергей Николаевич, действительно ли проблема пыток в правоохранительных органах – повсеместное явление?

СЕ: Пытки в милиции нельзя выделять в отдельную проблему, потому что пытки – это производное от проблемы насилия вообще в правоохранительных органах, причем это проблема не только нашей страны. С насилием сталкиваются везде, оно существует во всех странах, где есть полиция – люди, наделенные властью и оружием. Возникает эта проблема неслучайно. Ее корни – в самой природе правоохранительных органов. Эти органы – органы легитимного, узаконенного насилия. Милиционер имеет право делать то, на что не имеет права обычный гражданин. Он может разогнать демонстрацию, пользуясь водометом и дубинками, он может заломить руки и дать в морду буйствующему хулигану, обезвредить опасного преступника. Но существует тонкая грань между выполнением служебных обязанностей и превышением полномочий…» НГ: Как различить эту грань? СЕ: Во всех странах работа полиции происходит под мощным контролем со стороны государства и общества. Существуют государственные органы контроля – прокуратура, за этим же следит и общество – сильные гражданские организации, которые, только узнав или увидев неправомерные действия полиции, раздувают скандал. Но такая система есть только в западных странах. Проблема России и стран СНГ в том, что функция контроля как со стороны государства, так и со стороны общества потеряна. Отсюда следует вывод: рост насилия в правоохранительных органах связан с отсутствием контроля и безнаказанностью» (Новая газета. 2004. 29 ноября – 1 декабря).

В числе прочих силовых ведомств следует упомянуть налоговую службу. Не слишком понятно, впрочем, почему эта структура считается силовой? До недавнего времени, кроме налоговой службы, в России существовала ныне упраздненная налоговая полиция, которая брала на себя силовую часть операций по изъятию неуплаченных налогов. Впрочем, налоговая служба силовые функции не получила, в сотрудничестве со спецслужбами и судом она стала выполнять роль своего рода прокуратуры.

Проблемы налогового администрирования в стране стоят весьма остро. Ранее уже приводились данные о том, что налоги собираются плохо, отчетность фальсифицируется, теневые доходы ряда предприятий растут. Как это происходит во многих слаборазвитых странах, российская власть вынуждена вводить грубые, но простые в администрировании налоги. Уровень коррупции в России – один из самых высоких в мире, поэтому усилия по улучшению организации сбора налогов и выполнению налоговых обязательств следует признать необходимыми и важными. Впрочем, предпринимаемые меры могут быть разными. Можно, например, шаг за шагом повышать качество налогового администрирования, квалификацию работников, делать неотвратимыми наказания за налоговые преступления. Но наряду с этим или вместо этого можно применять грубые «наезды», по 2–3 раза приходить по поводу одних и тех же налогов, уплаченных несколько лет назад, предъявлять какие угодно претензии отдельным компаниям, по тем или иным причинам неугодным, в расчете на то, что суд все равно примет решение в пользу государства. И при этом не возвращать положенные суммы по НДС. Опыт войны с ЮКОСом и «Вымпелкомом» в 2003—2004 годах стал распространяться подобно лесному пожару. Практика налоговых изъятий стала наносить прямой ущерб экономике.

Нужно заметить, что новое силовое ведомство, Роснаркоконтроль, по сути, пошло по аналогичному пути. Победить наркотрафик трудно, поэтому борьбу с наркобаронами власть начала с ветеринарных врачей, применявших кетамин в качестве обезболивающего лекарства для кошек и собак (дело доктора Дуки), причем во время следствия использовались откровенные провокации. Ведомство получило громкую рекламу, правда, сомнительного свойства.

На таможне – иное дело, там за клиентом ходить не надо, он приходит сам. Уровень коррупции здесь с самого начала, как только ввели таможенные тарифы, был одним из самых высоких.