Чтение онлайн

А. Олейник, говоря об импорте институтов, отмечает важность их совместимости (конгруэнтности) с институтами воспринимающего общества. Он подчеркивает как раз то, о чем пишет С. Кирдина: институты индивидуалистской (западной) культуры несовместимы с институтами коллективистской культуры (восточной, в том числе российской) (Олейник 2000: 206—208). В силу характерного для нас разрыва между формальными и неформальными нормами при эволюционном развитии в российской экономике образуется не классический рынок, а корпоративный, как существовавший в 30–40-е годы во Франции, Испании, Португалии и ныне распространенный в Юго-Восточной Азии, или сетевой, характерный для Южной Италии (Там же, 213). Это структуры неоптимальные и ущербные. Но Олейник также пишет об институциональных реформах в послевоенной Японии, проведенных по американскому образцу: реорганизации дзайбацу – семейных концернов – в акционерные общества с распылением контроля, внедрении американских систем внутрифирменного управления, американского профсоюзного законодательства. В сочетании с демократизацией и традициями японской общинной культуры эти реформы стали одним из ключевых факторов феноменального экономического подъема Японии в 50–70-х годах (Там же, 205).

Можно продолжить ряд подобных примеров. Все они показывают, насколько трудна задача выращивания новых институтов, с каким изощренным противодействием приходится порой сталкиваться и какая изобретательность требуется, чтобы его преодолеть. Но главное, из этого можно сделать вывод, что институциональная структура изменчива. Чем больше распространена в обществе культура равновесия и согласия, чем больше радиус доверия и, стало быть, чем больше развита демократическая система, тем выше гибкость и пластичность институциональной структуры. В переходный период традиционное государство и бюрократия являются главными препятствиями на пути становления полезных институтов. Они, как правило, ограничивают свободу маневра участников процесса и сферу использования нововведений. Но государство своей политикой может и содействовать институциональным изменениям. Для этого обычно и проводятся реформы.

Кроме того, с дореволюционных времен национальные институты и ценности претерпели существенные изменения. В упомянутом выше исследовании, проведенном совместно со старым ВЦИОМом, мы с И. Клямкиным и Т. Кутковец и выделили, с одной стороны, традиционные, советские, и, с другой, пореформенные, либеральные ценности, чтобы выяснить их соотношение. В советские годы произошел весьма важный сдвиг в оценке образования, и сейчас практически во всех слоях населения наблюдается сильная тяга к нему. Что касается других ценностей, то советские и традиционные ценности различаются мало, очевидно, потому, что в советский период была воспроизведена и усилена иерархическая социальная структура с характерным для нее доминированием отношения господства–подчинения.

Отношения «власть – собственность», присущие восточным деспотиям, в России начали разлагаться еще со времен ухода от государства-вотчины, а после реформ Александра II началось активное развитие частной собственности и капитализма. Но в советскую эпоху под видом общенародной собственности они были полностью восстановлены и даже укрепились по сравнению с тем временем, когда был издан Манифест о вольности дворянства. Это способствовало и сохранению тех норм поведения, которые относят к традиционной русской культуре, и укреплению мифа о неизменности русского национального характера, его природном консерватизме.

Напротив, исследования многих российских социологов, включая Ю. Леваду, Н. Лапина и других, позволяют уловить явную, хотя и постепенную тенденцию к изменению неформальных институтов и ценностей российского общества в сторону более продуктивных, рыночных. Хотелось бы, чтобы это происходило быстрее, но что поделаешь: это институты, им не прикажешь удвоиться к 2010 году.

Исследования Н. Лебедевой в рамках международного проекта профессора С. Шварца показали, что российская студенческая молодежь по оценкам предпочтений профессионализма (мастерства) и достижительности (личного успеха) за 1992—1999 годы обогнала молодежь Восточной и даже Западной Европы (Лебедева 2000). Однако понесла потери по части гуманистических ценностей, социальной солидарности в пользу предпочтений порядка (Ясин 2004б: 377—378). Этого следовало ожидать, но зато мы яснее видим изменчивость культуры в наиболее динамичном слое общества. Это, конечно, только мнения, а не поступки, но все же.

В исследовании Института комплексных социальных проблем РАН (Граждане новой России 2004: 70) выделяются три общественные группы в зависимости от разделяемых ими ценностей – традиционалисты, «промежуточные» и модернисты. Первые большей частью убеждены, что России не подходит западный тип развития. Они соединяют исторические российские и советские ценности, являются противниками либеральных реформ, склонны к патернализму и державности. Модернисты, напротив, поддерживают реформы, являются сторонниками инноваций и инициативы, высоко ценят индивидуальную свободу. Промежуточная группа занимает промежуточные позиции. Ее представители зачастую непоследовательны, но больше тяготеют к традиционализму. Процентное соотношение этих групп в 2004 году таково: традиционалисты – 41%, модернисты – 26, «промежуточные» – 33%.

Таблица 12. 1. Ценностная ориентация населения России по возрастным когортам, %.

Источник: Граждане новой России 2004: 76.

Таблица 12. 2. Ценностная ориентация населения России по видам поселений, %.

Источник: Граждане новой России 2004: 75.

Вывод авторов: рассчитывать на быструю смену существующей сегодня в России социокультурной модели взаимоотношений личности и государства в обозримом будущем не приходится (Граждане новой России 2004: 76). Но в то же время есть достаточно устойчивое ядро модернистов. Мы видим, что к этой группе относятся по большей части молодые люди, живущие в крупных городах. Это позволяет предвидеть распространение либеральных ценностей и большую активность их сторонников. Значит, небыстро можно. А если будут происходить события, подталкивающие эволюционное развитие, то возможно и повышение темпа. Впрочем – как и замедление, у ход в сторону, в тупик, что уже происходило в нашей истории.

Наше исследование показало, что либеральные ценности среди опрошенных имели наибольшее число последовательных сторонников. 7, 9% опрошенных из высказываний по всем пяти предлагаемым темам выбрали либеральные варианты; традиционные и советские ценности получили менее 2% (0, 7 и 0, 9% соответственно) последовательных сторонников (остаток – 90, 4%). Три однотипных высказывания из пяти тем выбрали: либеральные варианты – 43, 6%; традиционные – 9, 8; советские – 16, 7%, (остаток – 29, 9%) (Ясин 2004б: 381). Большинство опрошенных проявили смешанное отношение к разным типам ценностей. Последовательных либералов, консерваторов (традиционалистов) и коммунистов оказалось немного. «Болото» – это почти повсюду значительная доля избирателей, склонная голосовать за ту партию, которая обладает более сильными средствами внушения. Я думаю, это свидетельствует о том, что современное российское общество в целом является нормальным. Да, у него дурная наследственность, оно болеет врожденными болезнями, прежде всего культурной отсталостью [4] , но оно излечимо, если выбрать правильное лечение (политику).

Мое мнение: несмотря на серьезные проблемы в плане продуктивности социальных институтов и ценностей, которые создает не самобытность культуры, а культурная отсталость России, наше общество готово к развитию демократии. Более того, наряду с либеральными реформами и развитием рыночных отношений демократизация может и должна стать важнейшим фактором преодоления этой отсталости. Никакой фатальной предопределенности авторитаризма и консерватизма для России нет. Есть только миф об этом, порождающий пассивность и пессимизм у значительной части интеллигенции и очень удобный для властей.

Существует, пожалуй, общее убеждение, что демократия – удел достаточно богатых стран. По нынешним условиям надо иметь душевой ВВП примерно на уровне 15 тыс. долларов в год. В России сейчас, по паритету покупательной способности (ППС), – 8, 0–8, 5 тыс. долларов. Ф. Закария считает, что демократия становится жизнеспособной, начиная со среднегодового дохода в 6000 долларов (Закария 2004: 64). Конечно, это условная цифра, «средняя температура по больнице». Устойчиво демократических стран с меньшим доходом очень мало (например, Индия).