Чтение онлайн

Каждый звук фортепиано, нажатие клавиш, минорная атмосфера, будто хочет что-то сказать — ее музыка живая, только не найдет путь домой. Ты ведь сама оставила Рай, Арин, и бросила ангелов.

Я не заметил, как концерт подошел к концу, погрузившись в воспоминания и забывшись в музыке. То, что рвалось наружу, досада, негодование, злость… растворились. Я был впечатлен и не знал, что наша встреча так повлияет на эмоции, которые затухнут. Дикий зверь мирно лежал и смотрел печальными зелеными глазами.

— Это композиция особенная для меня, — произносит Арин, и ее губ касается слабая улыбка. — Она называется «Ta bron orm». Beidh t'u logh dom, mo aingeal? (с ирл. «Простишь ли ты меня, мой ангел?»)

Ладони впиваются в подлокотники кресла, тело напрягается, когда она говорит по-ирландски, обращаясь ко мне. Пальцы касаются клавиш, и все вокруг замирает. Есть я, она, музыка — нам больше никто не нужен, эти люди лишние. Мне хочется встать и крикнуть: «Я здесь, мам! Я настоящий! Только подними глаза, посмотри на меня, пожалуйста!»

По ее бледной щеке катится слеза, падая на клавиши, фортепиано плачет вместе с ней, я смотрю на ошарашенный зал, а она смотрит на меня. Только спустя минуту понимаю, что стремительно несусь по ступенькам вон из Карнеги-холла.

Я бы хотел простить тебя, забыть старую боль, но как я смогу поверить, если ты вновь оставишь меня?

Оззи

Стук сердца заглушает остальные звуки: шум дождя, сигналы машин и мысли. Карнеги-холл остается за спиной, ноги несут подальше от этого места. Подальше от Арин. Прохожие мелькают перед глазами, но я не вижу их лиц. Полотно размывается, краска течет, оставляя темные разводы… Я не чувствую, как холодный дождь пробирается под тонкую ткань. Я вообще не ощущаю своего тела. Действую механически, словно робот: во мне работает автономный режим. Вместо адреса клуба, я говорю таксисту адрес отеля и чувствую, как в кармане вибрирует постоянно телефон, но не отвечаю на входящие.

В голове стучит только одно слово — трус. Трус. Ты трус. Сбежал, как испуганный щенок. Забился трусливо в угол, вместо того, чтобы обнажить клыки. Слова, которые рвались десять лет, опустились тяжелым осадком. Они так давили, что еще немного — и захлебнусь. Я готовил такую «душещипательную» речь, ждал этого рокового дня, и в итоге что? Еду на такси в отель… Вместо ненависти, злости, осталась опустошенность и недосказанность. Вся решимость рухнула, после фразы «Простишь ли ты меня?». Оказалось, что моя ненависть слабее ее чувства вины. Музыка Арин оголила эмоции, которые я подавлял десять лет. Обними она меня, и я бы проиграл в тот же миг. Простил ее…

Слабак…

Я все еще слышал ее дрожащий голос, музыку сердца и глаза, в которых читался испуг и облегчение. Она видела. Видела, какой эффект произвела на меня фраза и мелодия.

Слабак…

Как легко ненавидеть на расстоянии и как сложно контролировать нежные чувства рядом с тем, кто когда-то был источником любви, нежности и тепла. Сколько ни старайся, но узы, которые я хотел оборвать, распутать узел, не дававший спокойно жить, запутался еще больше.

Слабак…

Холодные капли стекали по лицу и шее. Я стоял под пронизывающим ветром и шквалом дождя, обрушающегося с темного неба. Ледяные порывы били в лицо и вонзались иглами в тело.

— Сэр! Сэр! — доносится до сознания взволнованный голос. — Мистер Лавлес!

На плечо опустилась тяжелая рука, зрение сфокусировалось на хмуром охраннике, который смотрел на меня, как на чокнутого психопата, сбежавшего с палаты.

— Мистер Лавлес, вас все ищут, сэр.

— Скажи, что я в номере, и не хочу никого видеть, — прохрипел и скинул его руку, чувствуя, как стучат зубы и дрожит тело.

— Сэр, вам лучше вернуться в отель…

Поднимаю тяжелый взгляд и ясно даю понять, что не нуждаюсь в его советах и присутствии. Мужчина только с осуждением смотрит и произносит:

— Я скажу, чтобы вас не беспокоили, сэр.

Он задерживает на несколько секунд глаза, кивает и оставляет меня один на один с гложущими мыслями.

Ливия

Я снова считаю и пытаюсь успокоиться. Сколько еще я должна вытерпеть боли? Кончится ли это когда-нибудь? Я судорожно вздыхаю, сильнее обхватываю ноги, прижимая к груди, и превращаюсь в комок отчаянья и безнадежности. Кажется, еще немного, и я тоже сломаюсь… Слезы снова катятся из глаз, а в мысли вторгается разговор с доктором.

— Я не понимаю… — с ужасом бормочу, прикрывая рот ладонью.

— У Коди острый лейкоз, в этой стадии бывают осложнения, — произносит спокойно врач, пока меня разрывает на части.

— Какие… какие осложнения?

Мужчина коротко вздыхает, в глазах мелькает печаль, и это подкашивает мою уверенность.

— Скажите, почему я не могу увидеть брата, — собираю последние силы и ищу в его глазах ответ.

— Ливия, — он делает паузу, проводит ладонью по лицу и снимает очки. — Пока что, к сожалению, Коди нуждается в изоляции. К нему допускается только мед. персонал.

— Почему?

Глаза метаются по его уставшему лицу, но кроме сожаления я ничего не вижу.

— У Коди начала прогрессировать анемия и кахексия.

Все медицинские термины далеки от меня, но достаточно понять по голосу, что это плохо. Я вопросительно и испуганно смотрю на мужчину.

— Организм Коди перестал усваивать еду и препараты, сейчас он находится под капельницей, и его жизнь поддерживают витамины.

Прикрываю глаза и облокачиваюсь о спинку, теряя все слова и силы. Не может быть…

— Мы должны отложить операцию на некоторое время, Ливия, чтобы избежать геморрагического синдрома, то есть кровоизлияния в жизненно важные органы. Это может привести к летальному исходу…

Потом я потеряла сознание, мозг отказывался верить в страшные слова и диагнозы. Меня трусило от паники, и пришла я в себя, лежа на кушетке. Белый потолок, запах медикаментов, рядом, положив голову на руки, сидел Виджэй.