Чтение онлайн

«Если это и впрямь опасно, — подумала Мизинчик, — он выйдет».

Она влезла на табуретку и потянулась вверх. Кончики пальцев коснулись металлического засова: он был сверхъестественно холодный. Все бунгало содрогнулось под внезапным порывом ветра.

Запретная дверь.

Слезы хлынули из глаз. Она взглянула на дверь Нимиша, но та была прочно закрыта. Сердце Мизинчика наполнилось горечью, оно умоляло подать знак — хоть какой-нибудь знак любви!

Она привстала на цыпочки и потянулась к засову. Дверь подалась назад, а засов отодвинулся от Мизинчика. Но она все равно ухватилась изо всех сил, словно лишь так могла вернуть любимого. «Нимиш!»

Половицы прогнулись, а табуретка накренилась, но за долю секунды, пока она падала, Мизинчик успела отодвинуть засов.

Трубы вдруг зашушукались, и вода из них устремилась в ванную.

Мизинчик тяжело приземлилась, опрокинув стальную чашку.

А потом темнота бунгало вытолкала ее из коридора и погнала прочь, прочь — лишь пятки засверкали.

Маджи проснулась и первым делом взглянула в окно, определяя время по цвету неба. В эту самую минуту рассвело. Маджи обрадовалась: день начинался благоприятно. Она заметила, что Мизинчик спит на кровати, а не на матрасе, как обычно, и легко дотронулась до ее гладкой щеки.

Спустив ноги с кровати, Маджи сунула их в поношенные чаппалы [16] , аккуратно поставленные у кровати, а затем схватила трость и встала — с большим трудом. Артритные колени хрустнули под огромным весом, и она одернула свое белое вдовье сари. Затем, пошаркав по комнате, вновь украдкой взглянула на Мизинчика, закутанную в тонкую хлопчатобумажную простыню. Маджи улыбнулась, хотя ее тучное тело пронизала боль.

Это спящее дитя — единственная отрада в ее жизни.

Ямуна, мать Мизинчика, погибла, беженкой перебираясь из Лахора в Индию во время Раздела [17] .

Военные избавились от трупа, сказав, что она утонула. Этот тяжелый удар обрушился, словно кара небесная. От краткой жизни Ямуны ничего не осталось — ни имущества, ни приданого, лишь Мизинчик. Она была кровиночкой Ямуны, живущей на земле. Маджи хорошо помнила тот день, когда забрала внучку. Солнце нещадно, убийственно палило в пустынном местечке, куда она всю ночь добиралась на поезде из Бомбея. Повозка остановилась перед уродливым темно-оливковым зданием рядом с фабрикой, где высилась огромная груда металлолома. Рабочие сортировали его и уносили в корзинах на головах. Неподалеку стайка толстопузых ребятишек с черными ногами лениво рылась костлявыми руками в грязи. Один подошел с протянутой ладонью к Маджи — голый ниже пояса, с талисманом, привязанным черной ниткой по-над самым его «краником».

Маджи помнила, как щелкал хлыст за спиной, как повозка удалялась по грунтовой дороге и как лошадь шумно опорожнялась, когда ее стегали, заставляя перейти на рысь. Мимо на шатком велосипеде проехал торговец фалсаем [18] зазывая равнодушным, но звонким голосом и приглашая насладиться его прохладным напитком. Перед лестницей на второй этаж склонилось хлопковое дерево.

Когда она добралась до лестничной клетки, раскрытую дверь уже подперли, чтобы проветрить квартиру. Маджи устала, но была полна решимости, когда бесстрастно взглянула на другую бабку — с поредевшими седыми волосами, что торчали на затылке, как паутина.

Маджи прочитала благодарственную молитву за внучку — до сих пор не верилось, что она забрала ее к себе. Выглянув в окно, Маджи заметила туманные облачка, едва закрывавшие солнце. Муссоны подуют со дня на день, и выжженный город облегченно вздохнет. Она выключила кондиционер, стукнув по нему тростью, и медленно прошаркала в ванную, где склонилась над сияющей раковиной «пэрриуэйр». Маджи прочистила нос и горло от мокроты, скопившейся за ночь. Она сопела и отхаркивалась, будто слониха, а потом, заметно посвежев, вышла в коридор.

Как всегда на рассвете, Маджи отправилась по длинному коридору в привычный обход. Она завела такой порядок, с тех пор как они купили это роскошное одноэтажное бунгало у осанистого англичанина с сигарой в зубах, что бежал из Индии, оставив свои пожитки и сомнительный бизнес. Тогда она тихими утрами изучала свое новое жилище, все его щели, закоулки и антикварную мебель, отныне целиком принадлежавшие ей. Как только восторг сменился спокойной радостью, Маджи поняла, что ей даже нравится такой режим — эти матриархальные прогулки по бунгало, пока все еще спят. Она также считала, что после ежеутренней сотни обходов можно полакомиться домашним мороженым, а после полутораста — им же, но уже во фруктовом сиропе с запахом роз и розовой лапшой фалуде [19] . Но это уже вечером.

Вначале она подошла к великолепным дверям в столовую и, раскрыв их, окинула взглядом длинный тиковый стол посредине темной полированной комнаты. Маджи задумалась над сегодняшним меню и выбрала освежающие блюда: йогурт с огурцом, вареную цветную капусту с кориандром, рис с шафраном и зеленую чечевицу. Проходя мимо комнаты Савиты и Джагиндера, она вспомнила о невестке и слегка насупилась. Едва Савита ступила в их дом, как показала себя неуживчивой: ей недоставало тех качеств, которые Маджи считала главными, — бескорыстия, уважения, сдержанности. Не далее как вчера Савита наорала на прислугу и запустила тхали [20] с сырым рисом в вентилятор. Зерна басмати осыпались дождем на всех — даже на простодушного жреца, который принял их за небесное благословение.

Маджи вздохнула, минуя алтарь справа и гравированные стеклянные двери слева, а затем распахнула их, впуская свежий утренний воздух. Она заглянула в сводчатый проход: все ли там в порядке? Полы блестят, стены чистые и светлые, а латунные кувшины протерты от пыли. Маджи успокоилась.

Она не спеша двинулась по западному коридору; ее тяжелым шагам и шуршанию белого сари вторил ритмичный стук в ванной: служанки стирали одежду. Затем, сделав полный круг и вернувшись в переднюю половину бунгало, она открыла другой ряд стеклянных дверей и вошла в зал. Маджи тотчас устремила взор к фотографии неулыбчивого покойного мужа, что висела у входа, украшенная сандаловыми четками. Хотя прошло уже столько лет — почти пятнадцать, по-прежнему велика была боль утраты. В памяти всплыла песня из фильма, которую муж шептал ей на смертном одре: «Спи-спи, принцесса! Спи, и увидишь сладкие сны. Во сне ты увидишь любимого». Он сдержал это последнее обещание: приходил во сне, перенося в то неувядающее прошлое, когда она еще не пережила стольких потерь.

Зал устилали два огромных персидских ковра винно-красного цвета. Дальнюю стенку, общую со столовой, заменяли резные деревянные ширмы со стеклянными вставками, обточенными песком. Вся комната изящно обставлена превосходной плюшевой мебелью и шарообразными диковинами. На одном столе — бело-голубая фарфоровая конфетница кантонского производства, а на другом — набор европейских керамических чашек XVIII века. На полке в шкафчике — серебряные чернильницы и кубки, до блеска начищенные и расставленные на кружевных салфетках. В углу фонограф «виктрола», привезенный из далекого города с экзотическим названием Кэмден, штат Нью-Джерси, — с многодиапазонным приемником, проигрывателем и блестящими ящичками для пластинок. Служанка заботливо украсила его вазой с живыми желтыми розами.

В том же темпе Маджи зашла на следующий круг, предвкушая скорую встречу с лучшей подругой и соседкой Вимлой Лавате, как они сядут пить чаи масала [21] макая соленые маттив манговый маринад. Эти каждодневные беседы позволяли на время отвлечься от лихорадочного ведения хозяйства. Маджи отметила про себя: сказать повару, чтоб пополнил запасы «голд спот» [22] и вынес наверх коробку жареных джалеби [23] в сиропе, с нескромным убранством из съедобного серебра.