Чтение онлайн

Хью, я подозреваю, приглашают как теннисиста — он играет уверенно, элегантно, напористо. Все хотят сыграть с ним в паре (пока он не начинает язвить). В Рэдклиффе я была помешана на травяном хоккее и с тех пор сражаюсь в весьма жесткой, даже жестокой манере (ну держись — сейчас я тебе врежу!), а это мало кому по душе, к тому же я редко проигрываю женщинам, — словом, мои победы на корте не способствуют появлению новых друзей. Кристофер, который в свои шесть лет необычайно застенчив, терпеть не может эти выезды из-за маленьких Кеннеди, которые всячески стремятся преодолеть его нежелание участвовать в их забавах. Хотя это бывает далеко не каждое воскресенье, мне неприятно, что Кристоферу приходится страдать из-за нас, но Хью в таких случаях говорит: «Ведь это его первое боевое крещение с момента появления на свет. — И обязательно добавляет: — Ты его напрочь испортила».

С учетом всего сказанного, посещение Хиккори-Хилл не такое уж большое удовольствие для вашей Киттредж, как следовало бы ожидать, но поскольку я обожаю Бобби, а он всегда рад возможности потолковать со мной, нам обоим бывает интересно. Все в высшей степени невинно. Скажу по секрету: я догадываюсь, что Бобби смертельно хотелось бы завести интрижку, но, помилуй Бог, к чему это приведет? «Тайм» присвоил ему титул Отца года. Так что приходится ему находить утешение в интеллектуальном общении с дамами вроде меня. Мы иногда беседуем на серьезные темы и по телефону. Он приоткрывает для собеседника недра своего феноменального ума, в котором уживаются детская наивность и железная логика. Его энергия поражает. Ну кто еще — разве что, Хью — способен одновременно вести игру на стольких досках. А это и гражданские права с катавасией в Миссисипском университете, и ракетный кризис, и нескончаемая тяжба с Хоффой и с мафией плюс рутинные обязанности в министерстве юстиции, плюс «зеленые береты», плюс ваша «Мангуста» (по-видимому, наименее успешное предприятие из всех, за которые он когда-либо брался), ну и время от времени — «черти из табакерки», которые затмевают все прочее. Например, месяц назад Бобби пришлось приложить титанические усилия, чтобы вызволить Бригаду. Он сработал просто потрясающе. Помните, я писала вам о Гарри Руисе-Уильямсе, том самом замечательном кубинце с покалеченной ногой, который все эти месяцы обходил американцев и американцев кубинского происхождения, собирая миллионы долларов на выкуп. Не уверена, что вы отнеслись к этому эпизоду с должным вниманием и помните, в частности, такой факт: многие республиканцы ополчились на братьев Кеннеди за то, что те серьезно отнеслись к проблеме обмена пленных на тракторы для Кубы! Мерзко. Несчастные кубинцы гниют в тюрьмах, а наши политики пытаются нажить капитал на дешевом пещерном антикоммунизме. Ну и вот, сегодня Бригада находится в плену уже более полутора лет. Бобби рассказал мне, что один богатый кубинский эмигрант, у которого на Кубе осталось крупное поместье, съездил туда в качестве эмиссара и был буквально потрясен, увидев, в каких нечеловеческих условиях содержатся эти люди. По его словам, у них был такой же понурый и обреченный вид, как у скота, приговоренного к закланию. «Я не могу выкинуть это из головы, — сказал мне Бобби. — Люди смирились!» А кубинец сказал ему: «Если вы, господин генеральный прокурор, действительно хотите вызволить этих людей, надо действовать немедленно. Иначе вам выдадут в лучшем случае трупы». «Вы правы, — ответил Бобби, — мы их туда послали, и мы их оттуда вызволим не позднее Рождества».

Наверное, никто, кроме Бобби, не смог бы провернуть такую операцию. Кастро требовал шестьдесят два миллиона долларов за тысячу сто пятьдесят человек. В результате агрессии был нанесен огромный ущерб, утверждал он, в бою погибли тысячи кубинских ополченцев. Теперь, полтора года спустя, пятьдесят тысяч долларов за человека — не такая большая цена. Если не выйдет наличными, Кастро согласен взять товарами. Не тракторами, так лекарствами, медицинским оборудованием, детским питанием.

Организация, которой предстояло собрать средства для выкупа, называлась Комитет кубинских семей — в нее в основном входили матери из Майами и Гаваны, чьи сыновья были захвачены в плен. По рекомендации Бобби интересы комитета было поручено представлять Джеймсу Доновану, чрезвычайно ловкому юристу, который сумел поладить с Кастро. Как рассказал мне Бобби, Донован слетал в Гавану и первым делом заявил Фиделю — в своей грубоватой манере исконного ньюйоркца, не гнушающегося подкусить собеседника, — что единственное решение проблемы — продать пленных, получив за них выкуп. «Если вы хотите отделаться от них, продайте. И продать вам придется мне. Нет ведь мирового рынка военнопленных».

Кастро, судя по всему, такой язык близок и понятен. «Допустим, — сказал он, — но каким образом этот ваш комитет соберет необходимую сумму? Они уже больше года пытаются, а не собрали и первый миллион. Думаю, они уже пришли к выводу, который я мог бы им сразу подсказать: богатые кубинцы — самые жадные богачи в мире. Вот почему я — здесь, богатые кубинцы — в Майами».

«Денег мы, вероятно, столько не соберем, — ответил Донован, — но лекарства достанем».

Теперь настала очередь Бобби. Ему предстояло убедить фармацевтические компании презентовать крупные партии медикаментов комитету. А это весьма непростая задача. Еще не приступив к делу, Бобби сказал мне по телефону: «Не представляю себе, как мы это сумеем сделать, Киттредж, но сумеем». Проблема заключалась в следующем: фармацевтическую промышленность подозревают в нарушении антимонопольного законодательства; против нее ополчились и конгресс, и министерство юстиции, и Федеральная комиссия по торговле. Кое-кто из этих магнатов, возможно, и нарушал закон. Разумеется, как все не совсем честные главы корпораций, они делают вид, что не могут понять, в чем, собственно, их обвиняют, — они убеждены в своей правоте и исполнены жалости к себе. Они ненавидят администрацию Кеннеди за то, что она, по их разумению, против крупного бизнеса. Патриотический рефлекс заставляет их ненавидеть Кастро еще больше, но пленников Кастро они считают прежде всего неудачниками.

Все-таки Бобби удалось собрать весь цвет отрасли в Вашингтоне, где он произнес в высшей степени эмоциональную речь. (Отклики дошли до меня сразу из нескольких источников.) Он сказал, что Бригада состояла сплошь из храбрецов, которые, несмотря на всю горечь поражения, не стали винить Америку. Разве это не наша святая обязанность — вызволить этих славных парней, которые первыми пошли на бой с коммунизмом в нашем полушарии, пока они не погибли в жутких условиях кастровских застенков?

Словом, речь задела эту публику за живое — по крайней мере они согласились начать переговоры с Бобби. Когда я спросила Бобби, неужели их так тронуло его выступление, он рассмеялся: «Путь к сердцам этих парней лежит через желудок». Просто Налоговое управление нашло способ предоставить компаниям крупные налоговые послабления с учетом осуществляемой ими благотворительности. А некоторые фармацевтические фирмы на этом своем меценатстве даже сумели получить прибыль, ну и, разумеется, никто из них не поскупился на маленькие американские флажки на каждой упаковке, хотя многие просто очистили свои склады от лекарств с истекающим или уже истекшим сроком годности. Как бы там ни было, чутье помогло Бобби провернуть это дело. До сих пор все еще окончательно не ясно, успеют ли пленники прибыть в Майами к Рождеству, но лично я в этом не сомневаюсь. Могут быть какие-то заминки в последнюю минуту, но теперь уж Бобби доведет это дело до конца. Неделька у вас там, на Юге, предстоит бурная, но приятная, так что готовьтесь.

Ваша, дорогой кузен,

Киттредж.

В самый канун Рождества пленников переправили самолетами из Гаваны в Майами, а 29 декабря президент Кеннеди выступил перед ними на сорокатысячном стадионе Орандж-Боул. Среди зрителей был и я.

Странное у меня было чувство. Я сидел высоко, в двадцать восьмом ряду, трибуна была далеко, и Джек Кеннеди казался крохотным человечком в огромной пещере, выступавшим перед скоплением микрофонов, которые торчали в разные стороны, будто клешни и ножки рака-отшельника, выкарабкивающегося из своей раковины. Я выбрал такое сюрреалистическое сравнение потому, что картина и впрямь отдавала фантасмагорией. Я смотрел на бывшего любовника Модены. В конечном счете, как оказалось, он не так ее и жаждал. Точно так же, как ранее она не слишком хотела меня. Интересно, подумалось мне, неужели я один на всем этом огромном стадионе знаю о нашем президенте такие печальные, но глубоко интимные вещи.

С непривычки на меня плохо действовала толпа. Проведя последние два месяца в тиши зенитовских кабинетов, я не был готов к атмосфере стадиона, до отказа набитого восторженными кубинцами. Волны оваций в честь вернувшихся с того света то и дело прокатывались по рядам. Отовсюду неслись рыдания — люди оплакивали свою потерянную родину, которая никогда не была им так дорога, как теперь, когда они оказались на чужбине.

Это был какой-то ад. Буквально с первых минут церемонии, когда все тысяча сто пятьдесят бойцов Бригады вышли и построились на поле стадиона, вопль, вырвавшийся из сорока тысяч глоток отцов, матерей, жен и сыновей, дочерей, племянников и племянниц, дядьев и теток, родных, двоюродных, троюродных братьев, сестер и бог знает еще кого, казалось, побил рекорд громкости на этом стадионе, а за ним последовал новый шквал, раза в два мощнее прежнего, когда в открытом белом «кадиллаке» появились президент и Жаклин Кеннеди. На трибунах затрепетали мириады американских и кубинских флажков; президент и его супруга вышли из машины и застыли по стойке «смирно» рядом с Пеле Сан-Романом, Мануэлем Артиме и Тони Оливой; оркестр исполнил кубинский национальный гимн, затем американский. Президент прошел по рядам бойцов, не скупясь на рукопожатия, — это длилось невероятно долго, но трибуны каждый раз разражались аплодисментами, словно это был торжественный выпуск слушателей и рукопожатие президента было главным событием в жизни семьи.

Первый заговорил Пепе Сан-Роман: «Мы, воины в священной битве с коммунизмом, вручаем себя Господу и свободному миру». Затем он повернулся к Джеку Кеннеди и сказал: «Господин президент, бойцы Бригады две тысячи пятьсот шесть передают вам на хранение свое знамя».

Местные газеты уже расписывали во всех подробностях, как было спасено знамя Бригады и как его вывезли из залива Свиней чуть ли не на последней лодке, и Кеннеди, приняв знамя, развернул его под новый взрыв аплодисментов, затем, предложив солдатам сесть на траве, произнес: «Я выражаю Бригаде мою глубокую благодарность. Это знамя будет возвращено вам в свободной Гаване».

Мне показалось, что грянула новая война. «Guerra, guerra, guerra![203]» — скандировали кубинцы в едином порыве, в экстазе, будто получив наконец высочайшее разрешение начать войну. На войну! Вой-на-а-а!

И тогда мне, рядовому труженику на ниве разведки, явилось откровение. Эти люди на миг избавились от душевной раздвоенности, постоянно терзавшей меня, да и их, наверное, до этого момента. Война! Тот единственный час, когда Альфа и Омега могут сойтись под одной крышей. Во всяком случае, некоторых.

В следующий момент я не мог не восхититься Джеком Кеннеди. Во всей этой сумятице у него срабатывали снайперские инстинкты. «А теперь, — сказал он, — я хотел бы попросить сеньора Факундо Миранду, человека, хранившего это знамя на протяжении последних двадцати месяцев, выступить вперед, чтобы мы все увидели его». Миранда вышел, Кеннеди пожал ему руку и сказал: «Я должен был увидеть вас, чтобы знать, кому отдавать знамя».

Овация была нескончаемой. И среди этого взрыва эмоций Кеннеди начал свою речь: «Хотя Кастро и ему подобные диктаторы могут властвовать над странами, они не властны над народом; они могут бросать людей в тюрьмы, но им не поработить человеческий дух; они могут отнять у своих подданных права, но им не искоренить стремление человека к свободе».

Владевший мною дух патриотизма мгновенно улетучился, как только я заметил Тото Барбаро, продиравшегося сквозь толпу все ближе и ближе к трибуне. Можно было не сомневаться, что к финишу он придет вовремя и успеет пожать президенту руку.

«Могу заверить вас, — сказал в заключение Кеннеди, — что народ моей страны, как и все народы нашего полушария, непоколебимо верит в то, что Куба в один прекрасный день снова станет свободной, и тогда именно ваша Бригада будет шагать во главе армии освободителей».