Чтение онлайн

Поэтому когда Хью Тремонт Монтегю прилетел однажды в субботу вместе с отцом на зафрахтованном самолете из Бостона, это было событием первостепенной важности. У нас был гость, о котором много говорили. Я-то услышал о моем будущем крестном впервые за ленчем в «Двадцати одном», но потом без конца слышал его имя, во всяком случае, в школе. В моей же личной истории открывалась новая страница. Как я теперь обнаружил, Монтегю был одной из мифических фигур в Сент-Мэттьюз. В первый год моего обучения преподаватели наверняка говорили о нем, однако имя его не закрепилось в моей памяти. Но как только отец довел все значение его особы до моего сознания, рассказы о нем посыпались отовсюду. О нем говорили так, точно он в свое время был директором школы. На самом же деле он был тренером футбольной команды и основателем клуба альпинизма. Он окончил в 1932 году Сент-Мэттьюз, а в 1936-м Гарвардский университет и затем преподавал в школе до поступления в Управление стратегических служб. Преподавал он английский и богословие и установил новые авторитеты в наших догмах и знаниях. Я услышал в школе о египетской богине Маат прежде, чем услышал о Хью Монтегю. Однако имя ее внедрил он. У Маат было тело женщины и большое перо вместо шеи и головы. Будучи египетской богиней Истины, она олицетворяла собой любопытный принцип, ибо каждый в глубине души понимает, что разница между истиной и ложью весит не больше пера. В Сент-Мэттьюз склонны были считать, что эта разница столь же невесома, как присутствие Христа, и Монтегю был убежденным автором такой теории. В Сент-Мэттьюз всегда относились серьезно к богословию, но после общения с Монтегю мы внесли в эту науку больший вклад, чем любая другая школа в Нью-Хэмпшире или Массачусетсе, или — если снизить требования — в Коннектикуте. Мы ближе всех остальных стояли к Богу, и мистер Монтегю дал нам к этому ключ: Христос — это Любовь, а Любовь живет только в Истине. Почему? Да потому что твоя способность почувствовать присутствие Благодати (которое я всегда ощущал набуханием в груди) может пострадать от лжи.

Проститутка оставил в Сент-Мэттьюз и другие заповеди. Бог Отец — грозный монументальный Иегова — есть воплощение Справедливости. Мистер Монтегю добавлял, что Иегова олицетворяет собой также Мужество. Подобно тому, как Любовь — это Истина и только Честность вызывает сострадание, так и Справедливость измеряется Мужеством. Никакой Справедливости для труса не может быть. Ему суждено вечно пребывать в чистилище повседневной жизни. Ученик почувствовал отчаяние? Посмотрите в корень. Он поступил как трус или солгал. В школьных брошюрах, которые рассылались в качестве рекламы для привлечения средств в Сент-Мэттьюз, есть несколько строк, взятых из обращения Хью Монтегю к старшеклассникам в часовне в связи с каким-то торжеством. «Первейшая задача этой школы, — сказал он, — состоит не в том, чтобы развивать ваши индивидуальные качества, хотя некоторые из вас и не лишены сообразительности, а в том, чтобы дать американскому обществу молодых людей, стремящихся оставаться честными и целеустремленными. Если, конечно, школа заинтересована в том, чтобы вы выросли хорошими, достойными молодыми людьми».

Воздадим должное мистеру Монтегю и школе Сент-Мэттьюз. Теология, которую нам преподавали, была более сложной. Там для добродетельных и мужественных существовал особый соблазн, изобретенный злом. Дьявол, предупреждал нас Монтегю, пускает в ход все свое хитроумие, чтобы заманить в западню самых достойных солдат и ученых. Тщеславие, самодовольство и праздность — это проклятие; Мужество состоит в том, чтобы идти вверх по склону и не останавливаться на достигнутом. Человек должен отвечать на каждый вызов, кроме тех, которые могут без нужды его уничтожить. Предосторожность — единственное, что дает Господь для смягчения императива Мужества. Опорой Истине при счастливом стечении обстоятельств может служить Любовь.

Соответственно состязания на спортивном поле превращались в демонстрацию Мужества и Предусмотрительности. Любовь и Истина. Подлинное соотношение этих двух величин в душе каждого мальчишки можно было обнаружить на спортивном поле. А потом, должным образом подготовившись и выйдя в широкий мир, можно было сразиться и с дьяволом. И хотя в школе нам никогда этого не говорили, но все знали, что слово «женщина» — не «мать», не «сестра», не «кузина» и не «дама», а «женщина» — как раз и олицетворяет собой этот широкий мир.

Мистер Монтегю расстался со школой за шесть лет до того, как я в нее поступил, и потому я понятия не имел об удобной диалектике его представлений. В нас же внедряли сильными дозами заповеди, проповедуемые учителями, которые сами жили согласно тому, как они эти заповеди понимали. Так что лицемерие тоже процветало в Сент-Мэттьюз. Истины, звучавшие с кафедры, были нам не по плечу. Ведь помощник капеллана, пробудивший от спячки мои юношеские железы, был учеником Хью Тремонта Монтегю, скалолазом, хотя, как я слышал, и не очень хорошим.

А скалолазание было объективным проявлением добродетелей — иными словами, в нем сливались Истина и Мужество. Я это скоро обнаружил. В тот вечер летом 1949 года, когда Хью Монтегю впервые приехал в Крепость, ему было тридцать пять лет, а мне — семнадцать, и, как я и ожидал, выглядел он наполовину как британский офицер, прямой и с усиками, а наполовину как англиканский священник с очками в стальной оправе и высоким лбом. Скажу так: ему можно было бы дать лет сорок пять, но таким он оставался еще двадцать лет, до самого своего трагического падения.

Здороваясь с ним за руку, я сразу понял, почему для мистера Монтегю Христос — это Истина, а не Любовь. Моя рука при рукопожатии словно попала в тиски с плотными резиновыми подушечками, какие на них надевают, чтобы не повредить хрупкий предмет. «Небеса да помогут мне, — подумал я, — этот человек — настоящий мерзопакостник».

И насколько точным оказалось мое чутье! Десятилетия спустя, в период моего брака с Киттредж, я узнал сокровенные тайны молодого Хью Проститутки, которые он выдавал ей одну за другой в доказательство своей любви! Он действительно оказался мерзопакостником, и притом наихудшего сорта. Сидевший в Хью дьявол порождал у него желание бурить молодые колодцы. Среди его учеников не было ни одного хорошенького мальчика, которого ему не хотелось бы испоганить. По словам Киттредж, он никогда этого не допускал — во всяком случае, если говорил правду, что всегда было проблематично, но он признался, что до встречи с ней — на протяжении обучения в Гарварде и потом, когда он преподавал в Сент-Мэттьюз, — это было его ежедневной мукой, он так терзался, что даже скрипел зубами во сне. Он и священником-то не стал потому, что боялся, как бы это влечение однажды не взяло над ним верх, а это означало бы нарушение клятвы, данной Церкви. Соответственно он держал в узде свою сексуальную энергию. И в тот раз, когда меня ему представили и он взял мою руку в свои ладони и посмотрел мне в глаза, он был силой, а я ее приемником, — он был безупречен как сталь, а я оказался гнилушкой.

Помню, как отец, который был фунтов на сорок тяжелее Хью Тремонта Монтегю, танцевал вокруг него, представляя нас и волнуясь как бедный родственник, — этой грани личности Кэла Хаббарда я дотоле не видел. Я тогда не только понял, как много значила эта встреча для отца, но понял и то, почему потребовалось столько времени на ее устройство: надежды Кэла Хаббарда потускнели бы, если бы она не состоялась.

Я опишу нашу встречу так, будто в доме никого больше не было. На самом деле было человек семнадцать: Мэри Болланд Бейрд, Раф, Таф, кузены, отцы и матери кузенов, тетушки, дядюшки, — словом, бесчисленное множество Хаббардов собралось тогда там. Это было наше последнее лето в Крепости. Отец продавал дом Родмену Ноулзу Гардинеру, отцу Киттредж, и мы все собрались, чтобы сказать «прости» нашему летнему пристанищу. Когда нас с Хью представляли друг другу, при этом могло присутствовать человек пять, или десять, или никого. Помню только, что отец, покрутившись вокруг Монтегю и меня, вскоре ушел. Смутно помню, как потом мы спустились вниз, в кабинетик, побеседовать. А вот беседу нашу я отчетливо помню.

— Твой отец говорит, что ты теперь можешь нормально читать.

— По-моему, да.

— Отлично. Какие предметы ты изучаешь в школе Сент-Мэттьюз?

Я перечислил.

— А какие твои любимые?

— Английский, — сказал я.

— Какая книга тебе больше всего понравилась из тех, что ты прочел в этом году?

— «Портрет дамы». Она значилась в списке рекомендованной литературы, но именно она больше всего мне понравилась.

Он кивнул с кислым видом.

— Генри Джеймс — это айвовый пирог величиной с пустыню Мохаве. А жаль. Будь у него душа Хемингуэя, это был бы писатель, равный Стендалю или Толстому.

— Дассэр, — сказал я.

Какой же я был врун! Я получил пятерку за сочинение о «Портрете дамы», но оно было списано с нескольких критических статей. В прошлом году мне больше всего понравился роман «Молодые львы» Ирвина Шоу. Мне был симпатичен еврейский юноша Ной Аккерман.

— Пойдем завтра прогуляемся, — сказа Монтегю. — Твой отец хочет, чтобы я взял тебя с собой на скалы. Я слышал, среди Выдриных утесов есть надежные скалы, доступные новичку. Мы выберем приемлемый маршрут.

— Дассэр.

Я надеялся, что он подразумевает под Выдриными утесами не те скалы, какие я знал. То, что я называл Выдриными утесами, были черные скалы, стеной спускавшиеся с высоты футов восьмидесяти прямо в море. Во время прилива волны в заливе Френчмен ходили иной раз горами, и я слышал грохот черных валов, разбивавшихся о черные Выдрины утесы. Крутизна была такая, что я никогда не отваживался посмотреть с их высоты вниз.

— Я вроде никогда не занимался скалолазанием, — сказал я и тут же пожалел о сказанном.