Чтение онлайн

Я принял решение двинуться влево. Это было мое решение. Такой рекомендации я не получал, и при удаче это могло бы быть записано мне в плюс. Такова была логика моих рассуждений. Судорожно дыша, словно женщина при родах (этот образ объясняется моим юношеским, навеянным фильмами, представлением о том, как ведет себя женщина при родах), я чувствовал, как семимильными шагами совершенствуется мое религиозное образование. Достижение — это Добродетель, а Добродетель — это Благодать. Можно совершить немыслимое с помощью интуиции. Двигаясь влево, я делал такие прыжки, на какие прежде никогда бы не отважился. Отчаянно стремясь доказать правильность сделанного выбора, я карабкался с одного рубца на другой, сознавая, что ни один из них не выдержал бы меня дольше секунды, — я лез не останавливаясь, совсем как сам Монтегю, и вдруг обнаружил, что стою на крошечном выступе над свесом.

— Трижды ура, мальчик мой! — крикнул сверху Монтегю. — Загвоздка позади.

До меня дошло. Самое страшное я прошел. Дальше я уже лез в состоянии восторженного возбуждения, не менее опасного, чем полнейшая паника.

— Отлично, — сказал Монтегю, когда я присоединился к нему. — Теперь мы попробуем тебя на более трудном подъеме. — И начал упаковывать снаряжение для переезда к месту следующего испытания.

3

Страх, одолевающий тебя на скале, скоро обретает определенные пропорции. Если ты не совершаешь подъема сам, как Монтегю, а подстрахован сверху опытным альпинистом, тебе скоро становится ясно, что ты можешь позволить себе и упасть. Не зная в свой первый подъем о такой возможности, я передвигался так, словно при малейшей ошибке меня подстерегала смерть. Лишь во время второго восхождения, которое я совершил в тот день по вертикальной стене пропасти, я понял, что нахожусь в сравнительной безопасности. Ибо, сделав неудачный прыжок и соскользнув с крошечной выщерблинки, я полетел вниз, но пролетел всего пару футов и лишь оцарапал себе колено. Веревка страховала меня сверху.

С тех пор я немало преуспел. Мистер Монтегю принял приглашение отца провести свой двухнедельный летний отпуск на Доуне. Таким образом, в течение двух недель я каждый день отправлялся с ним в экспедицию. (Причем часто под дождем.) Однажды он взял с нами двух моих двоюродных братьев, но мне не доставило удовольствия наблюдать, как они боятся. Просто я чувствовал себя — редкий случай — ветераном.

Мы с мистером Монтегю предпочитали ходить вдвоем. Каждый день он ставил передо мной новую задачу. Он научил меня держаться пальцами и прижиматься к камню ладонями. Я узнал, как натирать гладкий камень нижней частью ладони. Мне было показано, как держаться лежа спиной и как отталкиваться, а также как взбираться по расщелине. Мы поднимались с Монтегю по узким расщелинам и перелезали через валуны; он ставил передо мной задачу выбраться из-под навеса и подняться на одних руках. Да простит меня читатель, но я перечисляю эти технические детали, чтобы показать, на каких разных скалах мы проводили дни. Бывали ночи, когда я засыпал, а в ушах стоял звук вбиваемых крючьев и креплений и скрипела веревка, которую мистер Монтегю протягивал через карабин наверху.

Я влюбился в безграничные возможности скалолазания. Неловкий, пользуясь больше руками, чем ногами, опираясь больше на волю, чем на знания, я взбирался по многим скалам, собирая на себя всю грязь с камня. В эти две летние недели у меня не было ни одного пальца, локтя или колена, которые бы не болели, а бедра и голени были все в царапинах, но я был счастлив. Пожалуй, впервые в жизни я был по-настоящему счастлив, и таким образом в семнадцать лет уразумел истину, к которой некоторые и близко не подходят всю жизнь: острее всего ощущаешь счастье между периодами страха и ужаса. Поскольку каждое восхождение, в общем, было труднее предыдущего, почти не было такого дня, когда бы я не истекал потом. Я свыкся со страхом так же, как тело во время гриппа свыкается с высокой температурой. Я познал неумолимый закон страха. Его надо побеждать, иначе он набирает силу и тревожит твои сны. Случалось, я не мог довести восхождение до конца и вынужден был спускаться вниз. Однако в скалолазании труднее спускаться, чем лезть вверх, ноги должны сами находить опору, а они умеют это делать гораздо хуже, чем руки. Поэтому я часто соскальзывал вниз, болтался на веревке, потел и понимал, что я жалкий трус, а потом не мог заснуть из-за владевшего мной ужаса: ведь завтра надо возвращаться туда и все-таки совершить восхождение. Это был императив. В таких случаях приходится поднимать со дна все корабли, которые ты потопил в детстве из-за того, что не хватило храбрости, — да, именно вытаскивать их из глубин себя. У меня было такое чувство, будто все детские страхи, угнетавшие меня, начали всплывать на поверхность — их выносило наверх из кладбища неосуществившихся надежд. Но какая же это ненадежная операция! Всякий раз, как мне не удавалось совершить восхождение, страх, от которого я надеялся излечиться, не исчезал, а начинал разъедать меня, и я чувствовал себя гнилушкой.

И однако же, достигнув желанной цели, я бывал всякий раз вознагражден. В течение часа или даже целого вечера я чувствовал себя счастливым. Лучшим днем за эти две недели был предпоследний: Монтегю привез меня на Выдрины скалы и велел вести восхождение. Невзирая на все, что я за это время узнал, подниматься первым там, где я совершил свое первое восхождение, оказалось в несколько раз тяжелее. Идя первым, я должен был вбивать крючья, и от паники руку у меня начинало сводить после двух-трех ударов молотком. Угроза свалиться снова стала реальной. Я старался ставить крючья через каждые пять футов, зная, что при падении можно пролететь двойное расстояние — сорваться с пяти футов выше последнего крюка и пролететь на пять футов ниже. А эти десять футов могут превратиться в двадцать, если нижний крюк выпадет. При такой перспективе лезть вверх нелегко.

Один раз я сорвался. Пролетел футов десять, не больше. Крюк выдержал, но я раскачивался на конце веревки и ударился о скалу. Поцарапанный, побитый, чувствуя себя как кошка, которую бросили в ведро с ледяной водой, я задержал дыхание, борясь с желанием разреветься, целую минуту собирал разлетевшуюся в куски волю и, сам не веря тому, что я могу себя на это подвигнуть, полез дальше, стараясь придумать, как преодолеть препятствие. А препятствием был все тот же выступ, что и в первый день, только теперь я тащил за собой веревку, а не был привязан сверху. Две недели новообретенных знаний решили дело. Я добрался до края пропасти, ни разу не сорвавшись.

Эти две недели сыграли в моей жизни большую роль, чем операция на мозге. Я занял новое положение в семье. Двоюродные братья прислушивались теперь к мнению Гарри во время перепалок, а отец целый вечер водил меня по скромным барам Бар-Харбора. В конце вечера я чувствовал себя как спагетти, сваренные в вине, а мой родитель, обнаруживая количество принятого им спиртного лишь в массированных проявлениях добродушия или злокозненности — сейчас он был явно в великолепном настроении, — сказал:

— Хью Монтегю хорошего мнения о тебе. Это большая похвала. О десятке людей он и трех слов не скажет.

— Что ж, я рад, — сказал я. Я совсем расчувствовался. И готов был заплакать. Но вместо этого глотнул как следует бурбона. И ощутив тепло, разливавшееся по телу, впервые понял, как роскошно, должно быть, чувствует себя мой отец.

— Хью собирается пригласить тебя завтра на ужин с омарами, — сообщил мне отец. — Хью говорит, ты заслуживаешь прощального застолья.

Во время этого события между нами произошел большой разговор. После первого же бокала я разболтался: опьянение от сознания, что я ступил на стезю, которая была одновременно спортом и монастырем для духа, а также требовала сноровки, плюс то, что в тот день я успешно провел восхождение, не говоря уже о приятном знакомстве с бурбоном накануне вечером и великом облегчении (хотя я в этом и не признавался себе) от сознания, что мистера Монтегю, моего грозного крестного, завтра уже здесь не будет, — все это развязало мне язык. Я уже собрался было дать клятву, что никогда не предам свое новое призвание, но мистер Монтегю оборвал меня:

— Гарри, я сейчас скажу тебе кое-что, что причинит тебе боль. Однако я завожу этот разговор для твоего же блага. За эти две недели у меня сложилось высокое мнение о тебе. Из тебя выйдет хороший человек, и я особенно высоко это ставлю, так как в детстве был обойден судьбой. Насколько мне известно, мать у тебя женщина миниатюрная.

— Да.

— И, по словам твоего отца, человек не очень надежный.

— Не очень.

— Мужчинам приходится трудиться, чтобы развить в себе дурные наклонности. Женщины же — так мне кажется — их вызывают. — Поняв по моим юношеским глазам, что я нахожусь за сто миль от понимания этого умозаключения, он передернул плечами и сказал: — Когда мы лучше узнаем друг друга, мы сможем обменяться презабавными историями о наших матушках. — И умолк, словно испугавшись того, что сказал, затем добавил: — Впрочем, не слишком на это рассчитывай.

— Дассэр.

— Отныне, когда мы будем одни, я хочу, чтобы ты звал меня так, как называют меня коллеги. Они зовут меня Проституткой.

— Дассэр.

— В Туманной низине постоянно задают один вопрос: почему Монтегю выбрал такую кличку. Раньше или позже все добираются до хорошей стороны моей натуры и с трогательной непосредственностью спрашивают напрямую. Точно я поспешу им ответить! Если мы станем особо близкими друзьями, я лет через двадцать выложу тебе все начистоту.

— Спасибо, Проститутка. — И я поперхнулся. — Нехорошо это получается.

— Не бойся. Ты привыкнешь.

Он взял клешню, ловко расщепил ее и специальной вилочкой стал выковыривать мясо омара.

— А теперь, Гарри, я скажу тебе самое неприятное. — Он вперил в меня взгляд. От такого взгляда никуда не укроешься. — Я хочу, чтобы ты перестал заниматься скалолазанием.

Это было равносильно пощечине.

— Ой! — вырвалось у меня. — Почему же?

— Не потому, что ты плохо берешь подъемы и спуски. Ты это делаешь выше своих скромных физических возможностей. У тебя врожденное упорство. Из десяти новичков я поставил бы тебя, пожалуй, вторым или третьим.