Чтение онлайн

— Завтра ты узнаешь об этом немного больше, чем сейчас.

— Дассэр.

— Твой отец попросил меня быть твоим крестным.

Я кивнул. Страх при мысли о том, что ждет меня завтра, уже повлиял на мой голос, и он звучал совсем тихо. Если мне еще раз придется сказать: «Дассэр», это выйдет как журчание в трубах на корабле.

— Должен тебе сказать, — продолжал он, — я склонен был отказаться. — Он уперся взглядом мне в пупок. — Крестным должен быть человек, пекущийся о твоей судьбе.

— Наверно, это так, — проквакал я.

— А я не люблю ни о ком печься.

Я кивнул.

— С другой стороны, я питаю к твоему отцу уважение. Никто ведь не знает, как отлично он воевал, пока не раскрыты все секреты.

— Дассэр.

Но я просиял. Совершенно неожиданно для себя я вдруг почувствовал такое счастье, услышав подтверждение отцовских достоинств, что сразу понял, каково это — гордиться своей семьей и иметь в жилах — с головы до пят — хорошую кровь.

— Когда-нибудь, — безо всяких эмоций произнес Монтегю, — постарайся сравняться с ним.

— Никогда я с ним не сравняюсь, — сказал я. — Но пытаться буду.

— Гарри, — сказал Монтегю, впервые называя меня по имени, — тебе повезло, что у тебя на плечах лежит такое бремя. Я не часто говорю подобное людям, но поскольку мы с тобой садимся в одну лодку, по крайней мере в плане личных отношений, я намерен поведать тебе, что наличие отца, вызывающего чрезмерное восхищение, куда легче вынести, чем отсутствие такового. Моего отца убили в Колорадо во время перестрелки.

— Я вам сочувствую.

— Мне было одиннадцать лет, когда это произошло. Не могу сказать, чтобы я вырос совсем без него. Он всегда присутствовал в моей жизни.

Лишь несколько лет спустя я узнал от Киттредж, что Дэвид Монтегю, отец Проститутки, был убит матерью Проститутки Имоджин однажды вечером, когда он входил в спальню. Так никогда и не выяснилось, входил ли он в дверь или же влез в окно, потеряв ключи. Слишком много крови было на полу. Либо он, смертельно раненный, прополз на животе от окна к двери, как утверждала мать Хью, либо она протащила его от двери к окну и обратно к двери, чтобы подкрепить свою теорию, будто он влез в окно и она подумала, что это грабитель. Насколько я понимаю, отец Тая Кобба был застрелен при аналогичных обстоятельствах, и некоторые считают, что этим объясняется тигриная ненасытность Тая Кобба на бейсбольной площадке. Если такое способно рождать поистине варварскую решимость, то я не вижу оснований, почему так не могло произойти с Проституткой.

На другой день, верный данному обещанию, он повез меня на Выдрины утесы. В преддверии этого события я не спал всю ночь. Сначала я надеялся, что будет лить дождь, потом — что не будет. Мистер Монтегю, я не сомневался, скажет ведь, что в скалолазании надо принимать данность: как оно есть, так есть. И даже если скалы скользкие, мы все равно пойдем. Тут я начал молиться, чтобы дождя не было.

В половине седьмого утра все было затянуто туманом, но я достаточно хорошо знал погоду на Маунт-Дезерте и понимал, что к восьми небо очистится. Решив избежать семейного завтрака, мы съели яичницу и выпили кофе в забегаловке (в ту пору в заведениях растворимый кофе не подавали!) — я ел с мрачным сознанием своего долга, глотая желток и печенье, словно серу и кирпичи, после чего мы поехали по Парковой аллее, что тянется вдоль восточного побережья Маунт-Дезерта. В ходе поездки я называл Монтегю знакомые места: Пчелиный улей, Песчаный пляж, Гремучая бухта, Бодучая гора — словно гид, приближающийся к завершению экскурсии и своему смертному часу. Или, во всяком случае, я так считал. Со скалолазанием я был знаком разве что во сне. И всегда знал: если я висел на стене, значит, это был уже не сон, а кошмар.

Мы запарковались. Прошли ярдов сто по лесистой тропе и внезапно очутились на скале, круто обрывавшейся вниз. Внизу с грохотом и шипением разбивались о камни воды Атлантического океана. Я метнул взгляд вниз. Впечатление такое, будто ты стоишь на крыше семиэтажного дома без ограждения. Меня так и подмывало спросить мистера Монтегю, уверен ли он, что это то место, которое он наметил.

А Хью, став в каких-нибудь шести дюймах от края, обозревал окрестности. Он вышагивал вдоль обрыва, хмурясь и взвешивая достоинства одного спуска и другого, а я сидел возле его снаряжения, ничего не чувствуя внутри и, главное, не чувствуя конечностей. Камень, на котором я примостился, был светло-розовый и теплый, а отвесная стена пропасти была темно-серой, и на дне камни казались черными. Годы спустя в Сайгоне, вечером в Универмаге, я с таким же ужасом смотрел на распростертое тело проститутки, которая лежала, широко раскинув ноги. Ее раскрытое влагалище выглядело не менее зловещим, чем экзотическая орхидея. Лишь потом я осознал, что контраст между его розовыми губами и почти черной обратной их стороной напомнил мне те времена, когда я со страхом ждал, чтобы Монтегю решил, где начать мое обучение.

Наконец он выбрал нужное место.

— Это подойдет, — сказал он, распаковал свое оборудование, вытащил две связки нейлоновых веревок из мешка и привязал их к деревьям, которые росли вдоль края пропасти. — Вниз мы спустимся на веревках, — сказал он. — Это легко. Новичкам это нравится. У меня же, должен признаться, это вызывает ужас.

Его признание почему-то меня успокоило.

— Почему? — все-таки спросил я.

— Потому что ты зависишь не от себя, — ответил он так, словно этим было все сказано. — Наверняка ведь не знаешь, в какую минуту это маленькое деревце вдруг не выдержит.

Он стал подстраховываться. Не буду описывать все, что он делал, но я увидел, что он обвязал веревкой не только деревце, но и соседнюю глыбу. Два конца веревки сходились в овальном хромированном кольце размером меньше моей ладони, которое, насколько мне известно, называется карабин.

— А вы собираетесь пользоваться крючьями? — спросил я, стремясь показать свои познания.

— О, в этом нет надобности, — сказал он. — Крючья не для такого подъема.

Хотя он был уже в возрасте, мы оба вели себя как семнадцатилетние. Только он намного превосходил меня.

— Хорошо, жди меня здесь, — сказал он, когда все было уже готово, — а я спущусь вниз, посмотрю, как оно там, и вернусь. Потом ты проделаешь то же самое.

Мне трудно было поверить, что он собирается спуститься и подняться по скале как бы мимоходом — все равно что проехать на лифте несколько этажей, однако же он, хорошенько дернув за спусковую веревку и убедившись в ее надежности, подошел к краю скалы, стал спиной к океану — другой конец веревки был обвязан у него вокруг талии — и заявил:

— Ты увидишь, это самая трудная часть спуска. Просто высвободи какое-то количество веревки и прыгай в пустоту. А потом сиди на веревке. — Что он и сделал, уперевшись подошвами ботинок в самый край скалы и откинувшись назад так, что его вытянутые ноги оказались параллельно земле. — А теперь, — продолжал он, — иди вниз, просто делай шаг за шагом. Не сгибай ног, упирайся подошвами в скалу, а при необходимости расслабляйся.

Он медленно проделал несколько движений, подражая осторожному, шаг за шагом, спуску новичка, — так он сделал пять или шесть шагов вниз. После чего, устав показывать замедленный спуск, слегка гикнул, оттолкнулся ногами от скалы и, размотав веревку, пролетел футов десять. Закачался, снова ударился ногами о стену — он был уже достаточно далеко внизу и, совершив еще три или четыре подобных отталкивания, спустился на риф — плоский, черный и мокрый камень.

Он развязал опоясывавшую его веревку и крикнул, чтобы я вытянул ее. А сам стал карабкаться наверх за ней следом. Казалось, он затратил на подъем не больше времени, чем если бы поднялся по лестнице на пятый или шестой этаж.

— Отличная скала, — сказал он. — Ты получишь удовольствие.

Я не произнес ни слова. Все мои мысли были о том, как отговориться. Я не спал ночь. После операции у меня случаются головокружения. Я хотел бы подойти к такому восхождению постепенно: не могли бы мы сначала попробовать взобраться на скалу, где не требуется веревок? А внизу, разбиваясь о скалы, грохотал прибой, эхом вторя моим страхам.