Чтение онлайн

Поэтому я просто кивнул, глядя в её напряжённую спину.

— Понял.

Она не ответила. Я постоял ещё несколько секунд в этой звенящей, невыносимой тишине, а потом вышел из медотсека, тихо прикрыв за собой дверь.

Коридор был пуст. Я провёл рукой по волосам, пытаясь унять лёгкую дрожь в руках и привести мысли в порядок. План был простой: умыться, выпить чего-нибудь горячего и крепкого, а потом делать вид, что ничего не произошло. Будто я просто заснул в медотсеке, после того как притащил на борт эту проклятую инопланетную шкатулку.

Я уже почти дошёл до камбуза, когда из-за поворота с тихим электрическим жужжанием выкатился Гюнтер. Блестящий хромированный самовар на колёсиках вёз перед собой тележку с завтраком для экипажа. Увидев меня, робот-повар затормозил. Его красные оптические сенсоры несколько раз мигнули, проводя экспресс-анализ моего помятого вида.

— Analyse: erhohte Herzfrequenz, zerzaustes Aussehen, Spuren von Doktor Liandras Lippenstift an der Halsschlagader (Анализ: повышенная частота сердечных сокращений, растрёпанный вид, следы помады доктора Лиандры на сонной артерии), — громко, на весь коридор, проскрипел он своим чудовищным механическим голосом с неистребимым немецким акцентом. Он сделал театральную паузу, будто его процессоры перегрелись от полученной информации, и добавил: — Schlussfolgerung (Заключение): Йа думаю, пациент получил… интенсивную терапию. Sehr effizient! (Очень эффективно!).

Я замер как вкопанный. Кровь ударила в лицо, я почувствовал, как начинают гореть уши. Машинально, словно в замедленной съёмке, я поднял руку и провёл пальцами по шее. Что-то липкое. Я посмотрел на подушечки пальцев. На них остался едва заметный перламутровый след. Помада Лиандры.

Гюнтер издал серию щелчков и скрипов, которые были до странности похожи на сдавленное механическое хихиканье, и, не говоря больше ни слова, с чувством выполненного долга покатил свою тележку дальше по коридору.

А я остался стоять один посреди пустого коридора, чувствуя себя самым главным идиотом во всей изведанной галактике. Кажется, сохранить нашу с Лиандрой «маленькую врачебную тайну» будет несколько сложнее, чем мы предполагали.

Голова была ясная, а вокруг — странная тишина, как в библиотеке после полудня. Каюта пахла кофе Гюнтера и слегка подгоревшим хлебом. Он постоянно жжёт тосты — в этом его талант и проклятие одновременно. Я сжал в руке тёмный маячок. Он был холоден и в то же время отдавал знакомое, слабое тепло, как старый аккумулятор, который вдруг вспомнил, что ещё жив.

Кают-компания медленно оживала. Люди пытались вести себя как обычно, но в комнате висела новая, хрупкая нить — после артефакта все тянули от неё свои концы. Я увидел это сразу: смех капитана был немного слишком громким, Кира держала фотографию так, будто боится её уронить. Когда я вошёл Семён Аркадьевич посмотрел на меня так, будто я сам мог быть запасной причиной их бед.

— Ну как ты там, Волков? — спросил он, отрывая меня от размышлений. Его голос был грубый, но в нём проглядывала забота. — Ты хоть спал? Не то чтобы мне было важно, но порядки держать нужно.

— Спал нормально, — ответил я и улыбнулся, потому что улыбка всегда спасает людей от излишней драмы. — Даже проснулся не в вентиляции.

Он ухмыльнулся, но в глазах осталась тень. Мы оба понимали: шутки не вернут то, что случилось прошлой ночью.

Кира подошла с кружкой тёплого напитка — это называлось кофе, хотя на вкус напоминало пережжённую химию. Её голос дрогнул, но она старалась быть ровной.

— Всё нормально, — сказала она. — Просто нахлынуло… меланхолия. Я не плакала, система дала небольшой сбой, вот и всё.

— Система фильтрации, — пробурчал капитан. — Да-да. Скачок напряжения. Моторщики любят списывать всё на напряжение.

Кира смутилась и быстро спрятала глаза. Она верила, что заработает и вернётся домой. Теперь к этой надежде добавилась рана — она неожиданно заплакала над фотографией родителей. Мне было неловко. Я не знал, как утешить словами, которые не звучали бы фальшиво.

Лиандра была другой. Она держалась в стороне, почти по-врачебному холодно, но глаза её горели особым светом. Мы сторонились друг друга — не от страха, а потому что фраза «прошлая ночь» могла раскопать то, что лучше оставить в земле. Когда наши взгляды пересекались, я видел в её лице смесь любопытства, страха и научного азарта, который в нужный момент может стать хищным.

— Ты берёшь его анализы ещё раз? — спросил капитан, стараясь хоть как-то разрядить обстановку, но тем самым лишь подлил масла в огонь.

— Уже взяла, — сухо ответила она. — И повторю снова. Тут что-то не так. Его кровь, ткани… регенерируют быстрее, чем положено. Это не просто восстановление — похоже, организм работает в экстремальном режиме.

Я сжал маячок. Он отозвался странным тёплым поскрипыванием, будто узнал меня и одобрил.

— Думаю, это не просто устройство слежения, — сказал я, и в голосе прозвучала уверенность, которая раньше казалась мне чужой. — Оно связано с «Рассветным Странником». Я не знаю как и почему, но сердце подсказывает — тут не случайность.

Слово «сердце» звучало нелепо в космосе, где правят датчики и контракты. Но у меня внутри жило тихое ощущение направления. Я видел лица людей с того корабля — в отрывистых картинках сна, слышал фразы, которые мне не принадлежали, и чувствовал запах палёного пластика, который возвращался в кошмарах. Маячок, казалось, выталкивал эти обрывки наружу, по кусочкам.

Лиандра подошла. Она не тронула меня, не смотрела прямо в глаза, просто измерила температуру воздуха, словно проверяла, не горю ли я.

— Ты меня удивляешь, — тихо сказала она. — Не все реагируют на это одинаково. Почему ты — нет? Почему музыка не коснулась тебя так, как остальных?

Я пожал плечами. От этого вопроса не уйти. В комнате повисла тишина: все ждали ответа. У меня его не было. Или был, но такой, что говорить вслух стыдно — можно выглядеть сумасшедшим.

— Может, потому что я не от мира сего, — попытался пошутить я, и в голосе проскользнула горькая улыбка. — Или потому что у меня просто плохой вкус в музыке.

Лиандра не улыбнулась. Её лицо стало суровым.

— Это не шутка, Владислав. Это может быть ключом к тому, кто ты. И это пугает меня больше всего. Люди реагируют на память: их воспоминания оживают. А твоя память — пустота. Значит, ты по определению другой.

Холод пробежал по спине. Не от страха перед ней, а от мысли, что быть «иным» в космосе — значит быть опасным и для себя, и для тех, кто дал тебе шанс.

Капитан откашлялся, чтобы вернуть порядок и оптимизм.

— Мы продолжим путь, — сказал он. — Но не как охотники за привидениями. На «Сад Гесперид» мы дивжемся не ради археологии. Мы должны понять: опасен ли этот артефакт для груза и экипажа. Если там ответы — найдём их. Если там враг — уйдём.