Чтение онлайн

Мы шагали вслед за Кселианом по коридору, который выглядел так, будто его целиком выточили из огромного куска чёрного блестящего камня, сменившем недавнее дерево. Наши ботинки утопали в невероятно мягком и толстом ковре, поглощавшем любые звуки. Воцарилась такая густая тишина, что я отчётливо слышал стук крови у себя в висках. Я был готов ко всему: к засаде, к боевым дроидам за каждым углом, к лазерным ловушкам. Но точно не к этому. Не к этому давящему, величественному спокойствию, которое больше подошло бы какому-нибудь храму. Артефакт, лежавший у меня в кармане, прекратил свою назойливую вибрацию и теперь лишь слегка, почти незаметно грел ткань штанов. Словно довольный кот, который наконец-то вернулся домой после долгой прогулки.

— Наш музей — это не просто собрание диковинок, — произнёс Кселиан своим идеальным, бархатным голосом, даже не оборачиваясь. — Это мемориал. Памятник цивилизациям, которые были до нас. Тем, чьи голоса навсегда угасли в бесконечной вечности.

Он замер перед массивной аркой. Створки из тёмного, почти чёрного дерева без единого звука разъехались в стороны, и мы вошли в первый зал. Увиденное заставило меня невольно затаить дыхание.

Мы очутились в гигантском, казалось, безграничном пространстве. Здесь не было ни стен, ни потолка в привычном понимании — лишь абсолютная чернота космоса, усыпанная миллионами далёких звёзд. А прямо посреди этой космической пустоты, медленно вращаясь в невесомости, парили огромные кристаллы. Каждый из них был размером с наш штурмовой катер, и каждый переливался своим собственным, загадочным внутренним светом. От них исходила тихая, еле слышная мелодия, похожая на звон ветра в ледяных пещерах далёкой планеты.

— «Поющие Кристаллы К'тарра», — с благоговением в голосе пояснил Кселиан. — Раса К'тарр не обладала голосовыми связками в нашем понимании. Они общались посредством эмпатии, и эти кристаллы служили им главным инструментом коммуникации. Они способны реагировать на эмоциональный фон того, кто находится рядом, отражая его внутренний мир.

Кира, которая до этого момента шла с опаской и настороженно озиралась, тут же забыла обо всём на свете. Она издала восторженный писк, словно маленькая девочка, которой подарили самую большую в мире конфету, и подбежала к ближайшему кристаллу. В тот же миг он откликнулся! Тусклый голубоватый свет внутри него буквально взорвался фейерверком ярких, радужных красок. Кристалл засиял жёлтым, оранжевым, зелёным, а исходящая от него мелодия стала быстрой и весёлой, похожей на перезвон тысячи маленьких колокольчиков.

— Невероятно! — выдохнула Кира, протягивая руку, но так и не решаясь дотронуться до сияющей поверхности. — Какая технология! Это же… это же живой эмпатический резонатор! Вы представляете, какие возможности?!

Следом за ней, не спеша, к другому кристаллу подошла доктор Лиандра. Она двигалась с присущей ей медлительной грацией, и на её лице отражался не детский восторг, а глубокий научный интерес. Кристалл отреагировал и на неё, но совсем иначе. Он не стал переливаться всеми цветами радуги. Вместо этого он засветился ровным, холодным, почти хирургически-белым светом, а его мелодия стала спокойной и размеренной, как тиканье метронома.

Я же стоял чуть поодаль, не решаясь сделать шаг. Что эти кристаллы увидят во мне? Ту пустоту, которую я ощущал с момента пробуждения? Или тот первобытный, животный ужас из моих кошмаров?

— Волков, ты чего там застыл, как памятник самому себе? — раздался в наушнике знакомый ворчливый голос капитана. — Подойди поближе, я тоже хочу рассмотреть эту цветомузыку. И прекрати вертеть головой, меня от твоей камеры уже укачивать начинает!

Тяжело вздохнув, я сделал несколько неуверенных шагов к ближайшему кристаллу. Он никак не отреагировал. Совсем. Абсолютно. Он продолжал тускло светиться своим ровным, безразличным светом, словно меня здесь и не было. Словно я был пустым местом. От этого стало как-то особенно паршиво и неуютно.

Мы проследовали в следующий зал. Он оказался ещё более впечатляющим. В самом его центре, растянутое на каких-то невидимых силовых нитях, висело огромное полотно. Оно было соткано не из ткани, а из застывших, переплетающихся между собой световых лучей. Узоры на нём непрерывно менялись, складываясь в причудливые, фрактальные картины, которые то распадались на мириады искорок, то собирались вновь в единое целое.

— «Гобелен Судеб», — торжественно объявил наш гид. — Творение ныне вымершей расы Ткачей из Кремниевой туманности. Они были существами из чистой энергии и воспринимали время не линейно, как мы, а как совокупность всех возможных вероятностей. Этот гобелен, если верить легенде, показывал им все возможные пути развития их цивилизации. Каждая световая нить — это выбор. Каждое переплетение — его последствие.

Кира буквально прилипла к этому гобелену, как муха к сладкому сиропу.

— Это же… это же визуализация квантовых вычислений в реальном времени! — бормотала она себе под нос, пытаясь разглядеть структуру световых нитей. — Они каким-то образом смогли стабилизировать фотоны в трёхмерной матрице! Но как? Как, чёрт возьми, они это сделали?!

Лиандра же смотрела на гобелен с задумчивостью философа.

— Любопытно, — тихо проговорила она, обращаясь скорее к себе, чем к нам. — Если они действительно видели все возможные варианты будущего, то почему же они вымерли? Неужели абсолютное знание всех путей лишает воли к тому, чтобы выбрать хотя бы один из них?

Я смотрел на это мерцающее чудо и чувствовал, как у меня начинает кружиться голова. Узоры были слишком сложными, слишком чуждыми для моего человеческого мозга. Но на одно короткое, почти неуловимое мгновение мне показалось, что я увидел там что-то до боли знакомое. Всего на долю секунды. Образ горящего мостика моего старого корабля, искорёженный металл и чьё-то лицо, искажённое беззвучным криком. Мой кошмар. Я резко отвёл взгляд, чувствуя, как по спине пробежал холодок.

— Анализ видеопотока завершён, — раздался в наушнике бесстрастный механический голос Гюнтера. — С точки зрения композиции и цветовой гаммы, данный экспонат представляет собой хаотичное и нелогичное нагромождение световых пятен. Неэффективно. Мой фирменный рецепт баварского яблочного штруделя гораздо более гармоничен и логически выстроен.

Мы шли из зала в зал, и каждый новый экспонат поражал воображение всё сильнее и сильнее. Мы видели парящие в воздухе прозрачные сферы, внутри которых рождались и умирали целые миниатюрные галактики. Видели странные музыкальные инструменты, которые играли на абсолютной тишине. Видели скульптуры, вырезанные, как нам объяснили, из застывшего времени. Я всегда догадывался, что вселенная огромна и населена множеством самых разных рас, но я и представить себе не мог такого невероятного разнообразия культур, идей и философий, которые когда-то существовали, а теперь превратились в безмолвные музейные экспонаты.

Мы были потрясены. Ошеломлены. Подавлены этим величием. И чем дальше мы шли по этому бесконечному и стерильному лабиринту, тем сильнее во мне крепло одно очень неприятное подозрение. Это место было слишком идеальным. Слишком чистым. Слишком правильным. А в нашем неидеальном мире всё, что выглядит слишком безупречно, как правило, скрывает за своим блестящим фасадом что-то очень, очень страшное. И я почти не сомневался, что скоро мы с этим столкнёмся.

После залов, где в воздухе плавали светящиеся кристаллы и висели гобелены из чистого света, следующая комната показалась мне на удивление простой. Даже слишком. Она была маленькой, почти тесной, и утопала в мягком, тусклом свете. Никаких тебе чудес и космических видов из окон. Просто обычные стены, обшитые тёмным деревом, и несколько стеклянных витрин, которые подсвечивались изнутри. Здесь было тихо и как-то грустно, словно в старом музее на какой-нибудь забытой всеми планете.

— А вот это, — произнёс Кселиан, и в его обычно безупречном голосе проскользнули странные нотки, похожие на сочувствие, — пожалуй, самая трагичная история в моей коллекции. Перед вами цивилизация, которая достигла невероятных высот. Их искусство, наука и философия были великолепны, но они так и не смогли сделать главный шаг — улететь со своей родной планеты. Они были полны противоречий: жестокие и добрые, гениальные и совершенно безумные. Они называли себя… «человечество».