Призраки Ойкумены
Шрифт:
– …в усадьбе Пшедерецкого, – объясняет Крисп. Он топчется на площадке перед медицинским центром, он смущен. Ему неловко тыкать манипулярия Тумидуса носом в очевидное, – нас ждет не только телепат, успешно отразивший попытку клеймения. Нас ждет коллант в полном составе. Они могут стартовать в любой момент. Мы не в силах помешать их взлету, мы не в состоянии преследовать их. При всех достоинствах «Мизерабля», яхта рядом с коллантом – древняя колымага рядом со всестихийником. И потом, это пассажирский коллант. Что, если при взлете они решат прихватить с собой не только объект, но и обер-манипулярия Ульпию? Объект – телепат, прошедший инициацию. Допустим, ему захочется покопаться в мыслях пленницы… Мы должны предотвратить их бегство с Сеченя, уничтожить в зародыше саму такую возможность. В колланте двое незаменимых: невропаст и помпилианец, настройщик и координатор. Кто невропаст, нам неизвестно. Зато мы отлично знаем, кто координатор…
Марк Тумидус слушает, не перебивая.
– Я этого не учел, – говорит он, когда Крисп завершает монолог. – Моя вина.
Толчок, и Пробус головой вперед улетел в салон.
– Стоять!
Швабра была уже внутри. Веник замешкался, пропуская напарницу, и кинжал дона Фернана, прошелестев в воздухе, глубоко вонзился в бедро санитара. Веник крякнул и неуклюже полез в аэромоб.
Сегодня определенно был день deja vu. У маэстро потемнело в глазах – с такой ясностью он увидел, вспомнил, пережил заново траектории клинков, вылетевших из руки дона Фернана. «Гори в аду!..» – и дага кувыркается в воздухе, а сын маркиза де Кастельбро бежит из спортивного зала, мимо умирающей дочери маркиза де Кастельбро. «У вас только рапира, дон Диего, – узкий стилет вонзается в воздушный корень баньяна. – Я не хочу, чтобы вы обвинили меня в преимуществе…»
Чувствуя себя шутом с липовой сабелькой, Диего обнажил рапиру. Полоса острой стали? Раритет, бессмыслица, гнилая древность в сравнении с тем, что могло обнаружиться в кобурах Веника со Шваброй. С крыльца кричали, скрипел снег под ногами бегущих. За оградой мелькнули сани, удивительные сани без упряжки – и скрылись из виду, свернув к воротам. Из салона «скорой помощи» завизжала стая бесов, принявших облик свиней. Руку Диего рвануло, едва не вывихнув запястье. Что-то хрустнуло: кость? Рука вдруг сделалась легкой-легкой, хоть вместо белого флага вывешивай.
Машина оторвалась от земли, прянула ввысь. Людей обдало снежным вихрем, запорошив глаза. Бесы завизжали снова, на другой манер. Аэромоб в небе ощутимо качнуло, но машина продолжила полет, уходя к городу. Летела «скорая помощь» боком, рыская из стороны в сторону, заваливаясь на левый борт. Бесы заходились визгом, рвали глотки, и, наверное, сам Господь не знал, откуда орет рогатый легион: из-за ограды, из летучей беглянки, из геенны огненной.
Равнодушен к бесам, Пробусу, коварству лже-медиков, Диего Пераль смотрел на обломок рапиры. Три четверти клинка торчали из сугроба, проломив тонкую корочку наста. Должно быть, Диего Пераль сошел с ума, но ему казалось, что сейчас Карни умерла во второй раз.
Контрапункт
Из пьесы Луиса Пераля «Колесницы судьбы»
Король:
Право, не знаем… Так вы говорите, кошмар?Лопес:
Ваше величество, мы ожидаем погромов! Грозный маркиз баррикады возводит у дома, Клятвы дает, что к нему не влетит и комар, Герцог же платит солдатам по десять эскудо, Копит отряд за отрядом…Король:
Отряды? Паскуда! Если дворяне готовы сорваться за грань, Мы, короли, изрыгаем базарную брань!Кардинал-советник:
Брань закаляет сердца наподобье молитвы, Если монарх свое сердце готовит для битвы…Король:
Вот так совет! Не слыхали мы хуже совета!(Лопесу)
В чем же причина грызни?Лопес:
В эпиграмме поэта!Король:
Вот так причина! Мы помним сей дерзостный пасквиль. Он послужил, как известно, мотивом для таски, Но баррикады, отряды, лихие мужчины… Вот так причина! Будь проклята эта причина!Кардинал-советник:
Из-за поэта наемников строят в колонны? Это уже не поэт, а позор Эскалоны! Церковь к таким щелкоперам относится просто – Мыло, петля да палач, да забвенье погоста!Король:
Вам разреши, вы повесите всех без разбору: Лекарей, пекарей, зодчих, артистов, купцов…Кардинал-советник:
Смею напомнить о подвигах ваших отцов – Тех, кто без жалости…Король:
Хватит! В отцовскую пору Мы бы и сами казнили без лишних причуд. Нынче же время иное. Я завтра лечу В помпилианский Сенат с однодневным визитом, После на Китту лететь предназначено нам К черным, как смоль, вудунам! А они, паразиты, Сплошь гуманисты! И что нам сказать вудунам?! Если узнают, что нами повешен поэт, Выставят прямо в порту демонстрантов пикет, Нас обвинят в изуверстве: мол, варвары снова… Черт бы побрал все свободы, особенно слова!Лопес:
Ваше величество, в городе трам-тарарам…Король:
Ну так плесните в огонь с полведра эпиграмм!Глава одиннадцатая
Рапира Сеньора Пераля
Сугроб походил на могильный холм.
Из снега сиротливо торчал косо срезанный стебель клинка. Венчавший его цветок эфеса остался у маэстро в руке. Диего Пераль стоял и смотрел, чувствуя, как в сердце лопается одна струна за другой. Говорят, талантливый музыкант сыграет и на последней. Мало ли что говорят? На последней, повторил Диего. Слово застряло в мозгу, теряя смысл, превращаясь в мучительную занозу. Безразличный ко всему, что творилось вокруг, маэстро хотел выдернуть эту занозу, пока рассудок не загноился, и его чуть не сбил с ног яйцеголовый дикарь. Пераль машинально отступил в сторону, и Якатль живым снарядом пронесся мимо, взрывая снег босыми пятками.
– Куда?!
– Стой!
– Якатль, назад!
– Замерзнешь!
– Да стой же, придурок!
Куда там! Астланин мчался по прямой – наискось через двор, через сад, вслед за улетевшим аэромобом. Из одежды на дикаре были короткие, до колен, штаны да меховая безрукавка на голое тело – подарок заботливого Прохора.
– Вернись!
Якатль кошкой перемахнул высокую ограду, чудом не напоровшись на острые наконечники прутьев, и понесся дальше, прямиком по снежному полю.
Рыжий невропаст ударил кулаком в ладонь:
– Вот же псих!
– Сани запрягай! – грянул с крыльца приказ Пшедерецкого.
– Сей секунд, барин!..
– Живо! Догнать и вернуть!
Не догонят, отметил Диего. Разве только на другом аэромобе…
– Что это?!
Рыжий во все глаза таращился на снежный холмик. Бледный, вспотевший на морозе, невропаст пятился назад, шаркал по-стариковски, втягивал затылок в плечи. Диего проследил за рыжим, вновь сфокусировал взгляд на сугробе, на обломке рапиры, и с отменным безразличием констатировал, что сходит с ума. Клинок шевелился. Медлительность движения завораживала: обломок изогнулся, лег на снег, как если бы металл вдруг начал плавиться, теряя жесткость, и больше не мог держать собственный вес. Однако снег под клинком и не думал таять. Секунд на двадцать, если не больше, обломок замер, потом начал извиваться. Еле слышно шелестя, он заскользил по ноздреватому насту, выволакивая из недр сугроба острие, скрытое под снегом.