Чтение онлайн

Достаю телефон и откидываюсь на спинку сиденья. Эмоции отхлынули, как печальный отлив, и я листаю свои заметки. Надо понять, куда я направляюсь. Балду-хаус, в пяти милях к западу от Пензанса, еще миля по извилистой узкой дороге Лэндс-Энда. Произносится как “Бал-ду”. Я киваю моим корявым записям. Я достаточно хорошо знаю корнуолльский язык и в состоянии разобраться с этимологией. Бал-ду.

Черный рудник.

Ничего удивительного. Весь Пенуит, так же как большая часть Корнуолла — хотя в основном, конечно, это касается Пенуита, — изрыт шахтами, иным две, а то и три тысячи лет. Шахты эти проложены моими корнуолльскими предками, они, может быть, прорыты Бреями и Спарго пять сотен лет назад. Десять сотен.

Вот оно, это место, на карте. Да, на берегу моря, рядом с бухточкой, где упала с обрыва та молодая женщина — непонятно почему, оставив двух детей, которым я должна помочь, за помощь которым мне заплатят, потому что я умею помогать детям.

Захлопываю дверцу, еду по улицам Пензанса, выруливаю на дорогу, и город остается внизу, город уменьшается, дорога сужается, и вскоре я уже молюсь, чтобы никто не выехал навстречу, — дорога слишком узкая. Машина въезжает в крохотные деревушки, тут же выезжает, огибает внезапно вырастающие кельтские каменные обелиски. А вот и Веселые Девы [29] : круг из камней, представляющих девушек, которые, по легенде, окаменели из-за того, что танцевали в священный день. В детстве эта легенда меня ужасно пугала.

Превратились в камень? Остались здесь навсегда?

Я еду среди скрюченных артритом старых деревьев, но все равно чувствую, что слева от меня, прямо за гребнем, яростно надрывается Атлантика.

А вот теперь снова приходится остановиться: я и вправду заблудилась. Здесь, на последнем участке дороги, в медвежьем углу Западного Корнуолла, все так запутано, что карта в телефоне признала себя побежденной. Так далеко на запад я не заезжала уже много лет. Стоит выбраться наружу, как налетает по-рыв морского ветра, меня с выражением крайнего интереса разглядывают чайки, почти неподвижно висящие в стремительных потоках воздуха, теперь уже влажных, обещающих морось.

Вот он.

Балду-хаус! Я вижу его с того места, где вышла из машины, — большое, с множеством пристроек, старинное на вид серо-золотистое строение, одно в небольшой лесистой долине, которая спускается к берегу. Вдали бесится океан.

Вцепившись в руль, я с трудом преодолеваю последние полмили. Грязь толстым слоем налипла на колеса, жующие коровы взирают на меня со смутным негодованием, а дорожка между изгородями вгоняет меня в клаустрофобию. Я чувствую, как темный, сердитый по осени терновник сдирает с моей машины остатки краски.

Ветви-обрубки раздвоенных деревьев свидетельствуют о нешуточных ветрах, но в сумраке леса там и сям идиллически звенят ручейки, сбегающие к морю. Глушь даже по меркам Пенуита, но по-своему очаровательная. Могу понять людей, решивших жить здесь, вдали от всего, зато в центре единственного важного для них мира. Или, может быть, мира, из которого невозможно сбежать.

Хлюпая грязью, делаю последний поворот, оказываюсь прямо перед Балду-хаусом — и в изумлении замираю.

Потому что я уже бывала здесь.

Я точно знаю, что вижу это место не в первый раз.

Как? Как? Не понимаю, но при виде Балду-хауса я испытываю острое чувство узнавания. Но я никогда не бывала здесь раньше, я ничего о нем не помню, у меня не было причин приезжать сюда.

Бессмыслица какая-то. Как будто проснулась — и поняла, что все еще сплю и вижу кошмар. Как будто знаю: что-то приближается. Вот теперь мне точно хочется развернуться и уехать отсюда подальше. Обойдусь без денег, найду других клиентов, все это ужасная ошибка, наверняка ужасная ошибка. Или Отто накосячил, или я неверно истолковала его предсказание. Дома Отто, наверное, полыхает красным: уезжай, не медли, беги.

Но это же смешно! Во мне говорят, взывая к глупостям, поколения Спарго, странные старые истории, какие рассказывают в приморских кабаках, в подвалах, где пьянствуют мародеры и пираты. Я не хочу бежать. Я профессионал, квалифицированный и уважаемый судебный психолог. Я знаю о детской психологии все, я читала Пиаже, Блатца [30] и Выготского. Мне известно о стадиях морального реализма, я знаю, что делать. Мне хорошо известно, как выявлять поведенческие расстройства у детей.

Я здесь, чтобы помочь детям, и я исполню свой долг.

Остановилась я в центре двора. Когда-то эта усадьба была фермой, но, похоже, это уже в далеком прошлом. Величественный, но пришедший в упадок дом похож на средневековый. Недружелюбные окна с заостренными навершиями — как бойницы для лучников. Однако дом все же пережил некоторую модернизацию — похоже, в георгианские времена. Или, может, в викторианские?

Наверное, я видела его в какой-нибудь книге или попалось фото в интернете, это и объясняет мое дежавю. Усадьба явно старая, почтенная, хоть и побитая жизнью, — обычный предмет интереса историков. А может, дом показали в новостях, в сюжете про смерть Натали Тьяк, но я просто не обратила на него внимания.

Наверное, так и есть.

Я ставлю машину на ручник, медлю. Надо вылезти наружу, подойти к двери и познакомиться с горюющим семейством. Мать, потерявшая ребенка, знакомится с детьми, потерявшими мать. С девочкой и мальчиком. Она замкнутая, он разговорчивый. Тяжесть их потери словно висит в воздухе.

Дует холодный ветер, снова начинается дождь, и я застегиваю куртку. Хрустя гравием, подхожу к большой старой двери. Деревянная, наверняка толстая, с внушительными шляпками гвоздей — не дверь, а щит. Вся в выемках, словно в нее били чем-то острым, словно она пережила атаку. Шестнадцатый век? Семнадцатый?

Стучу тяжелым железным молотком. Впусти меня, впусти меня. Где-то внутри отзывается эхо.

Ничего не происходит. Я стучу снова, и еще раз, и жду, жду слишком долго. Может, там никого нет? Ну если так, то я пошла. Какой смысл здесь стоять? Просто уйду, и все. В доме никого нет.

Или есть?

Позади дома раскинулся обширный сад, дальше начинается густой лес. И тут замечаю движение. Неясная фигура, появившаяся из сырости, похожа на женскую — вроде бы девушка в мешковатом черном анораке и черном худи. Черный силуэт растворяется среди темных кустов, низких деревьев, дорожек. Она будто что-то сжимает в руках — горбится, неподвижно-ломкая, над каким-то свертком.

— Здравствуйте!

Фигура останавливается спиной ко мне. Стоит поодаль, и я повторяю, уже громче:

— Здравствуйте! Вы не могли бы мне помочь? Я Каренза Брей…

Фигура медлит, на меня все еще смотрит ее спина.

— Скажите, пожалуйста, вы член семьи?

Фигура, не оборачиваясь, сутулится еще больше, словно я пугаю ее, словно я хочу выяснить, что она прячет в своем свертке. Словно она что-то украла.

Еще одна попытка:

— Пожалуйста, послушайте! Меня сюда пригласили. Пригласили Тьяки. Вы из этой семьи?