Чтение онлайн

Хоть бы помог тогда уже, что ли. Мужик называется…

Я бормотала что-то раздражённое себе под нос, продолжая выкапывать. Земля налипала на лопату, цеплялась за ботинки, увязала комьями на подошвах, мешая передвигаться. Но я бы не обращала внимания на эти мелочи, если бы кое-кто не начал комментировать мои действия.

— Лопату держите ровнее.

— Нажимайте сильнее.

— Вы что, не видите, что копать нужно с другой стороны?

— Вы сейчас разрежете картофель.

Я стиснула зубы. Лопата со скрипом вонзилась в землю, и я, не выдержав, развернулась к нему.

— Слушайте, может, хватит? Почему вы не можете оставить меня в покое? Да уйду я скоро отсюда, уйду! Вы можете идти заниматься своими делами!

— А мне и здесь хорошо, — ухмыльнулся он, переплетя руки на груди и с явным удовольствием наблюдая за моей злостью.

Как же он меня раздражал! Просто до бешенства. Но я напомнила себе: нельзя поддаваться эмоциям. Сейчас важнее дети, их здоровье, их будущее. Всё остальное — потом.

Держись, Пелагея!!! Ради Леры и Вали держись…

Я сцепила зубы и продолжила копать. Лопата в руках становилась всё тяжелее, спину начало ломить, руки гудели от усталости, но я упорно освобождала участок от урожая.

Наконец весь отведённый мне кусок был очищен. Передо мной стояла огромная корзина, набитая увядшей, но добротной картошкой.

В очередной раз удивилась. Судя по рассказам экономки, здесь должны были быть кривые и гнилые клубни. А тут — вполне себе хорошие плоды.

Впрочем, моё торжество быстро испарилось, когда я посмотрела на соседний участок. Там, где картошку сажала сама Пелагея, урожай выглядел гораздо печальнее: мелкий, сморщенный, больше напоминающий горох, чем приличный корнеплод. Видимо, её благородные ручки были слишком заняты размахиванием веером, чтобы вспоминать об удобрениях.

Я так устала, что даже злиться не было сил.

Схватила корзину обеими руками и потащила к дому, наплевав на то, что земля с неё сыпалась на подол и ботинки. Сосед что-то крикнул мне вдогонку, но я даже не повернулась.

Хоть бы провалился со своим участком, своим забором и своими комментариями.

На самом деле, я бы с радостью поставила сейчас стену между собой и этим придирчивым красавцем. И пусть бы больше никогда его не видела.

Но судьба, как назло, решила иначе.

Уже на следующий день я столкнулась с ним снова…

Когда я наконец затащила последнюю корзину с картошкой на кухню, у меня руки тряслись от усталости, а спина подвывала в унисон… Я едва держалась на ногах. И всё же, увидев лица моих домочадцев, поняла — оно того стоило.

Лера захлопала в ладоши, как на представлении:

— Мамочка, это всё наша картошка?!

Старуха-экономка — звали её Фрося — даже рот приоткрыла. Глядела на мои корзины, как на диковину. А уж из этой женщины вытянуть удивление — дело нешуточное.

Я стояла, тяжело дыша, вся перепачканная землёй и потом, и, несмотря на ломоту во всём теле, чувствовала такую гордость, какую давно не ощущала. Вот она — победа. Мелкая, бытовая, но настоящая. Даже о противном соседе думать забыла…

Уже к обеду Фрося с Лерой начистили гору картошки, и кухня наполнилась ароматом варёных клубней, масла и домашнего уюта. Мы расселись за старым деревянным столом, который, кажется, был ровесником этого дома.

В центре стола дымилась большая глиняная миска с отварной картошкой. Заправили её щедро душистым маслом и сушеной зеленью. Фрося нашла где-то сушёную рыбёшку, аккуратно разложила по тарелкам, а потом вытащила из подвала банку маринованных грибов. Запах стоял такой, будто лес вошёл в дом. А рядом на тарелке разложили чёрный свежий хлеб. Настоящий пир!

Мы ели молча, увлечённо. Даже Валя, несмотря на слабость, старательно разжёвывала каждый кусочек. У Леры разрумянились щеки, она глядела на меня так, будто я сотворила чудо. И, может, в каком-то смысле — да.

— Мамочка, спасибо! — вдруг воскликнула она, вскочила с табурета, подбежала ко мне, поцеловала в щёку и тут же убежала за добавкой.

Я даже не успела ответить, только рассмеялась от неожиданности. Сердце затрепетало. Перевела взгляд на Валю. Та смотрела осторожно, словно ожидала подвоха, но в её глазах мелькнуло что-то новое. Тепло. Надежда. Губы дрогнули, и она шепнула:

— Спасибо большое…

— На здоровье, милая, — ответила я, чувствуя, как разливается тепло в душе. Кажется, у меня действительно начинает получаться.

После еды я отправила девочек отдыхать, а сама осталась на кухне, присела на лавку и впервые за всё это время позволила себе немного тишины.

Что же дальше?

Как будто лучик света — первый и безумно приятный — осветил загубленную жизнь Пелагеи. Но этого мало. Проблем невпроворот, так что придется работать, не покладая рук.

Дом. Он был мрачным и казался заброшенным. Если я взялась вытаскивать это место с того света — придётся лезть в каждый угол.

Начала с кладовки — открыла тяжелую скрипучую дверь. В лицо пахнуло затхлостью и пылью. Там была целая гора старых тряпок, деревянных коробок, какие-то вёдра без дна, посуда с отбитым краем. Всё свалено, как попало, будто Пелагея просто сгребала сюда всё, что мешало ей смотреть на жизнь.

Нашла какой-то железный подсвечник, один валенок, молью изгрызенный фрак и пару странных коробок с лентами. Пока разглядывала, вспомнила бабушкину фразу: «Если вещь есть в доме, она должна работать на дом». Почему бы и нет?

Потом чердак. С трудом втащила себя по лестнице. Пыль, паутина, скрипучие половицы. Свет пробивался сквозь щели в крыше. И там… ух, там я нашла настоящий музей хлама. Сундуки. Ящики. Один из них оказался набит странными вещами: деревянные катушки, педали, ремни. Рядом лежал старенький ткацкий станочек. Маленький, ручной. Кто-то когда-то умел на нём делать чудеса.

Я провела пальцем по пыльной поверхности и вздохнула.

— Ну что, малыш, будем дружить?

Ещё нашлись мешки с остатками муки и круп. В железной коробке с ячейками распознала сушёную ромашку, зверобой, мяту, какие-то сушеные ягоды.