Чтение онлайн

В кирпичных старых толстых стенах темно под низким потолком.

Огляделся Антон. Печь большая. Окно маленькое. На кровати деревянной одежи ворох. Тесно. Нехорошо пахнет. Дверь скрипнула. Старик вошел.

– Это все? Нет у тебя больше комнат?

– Все. Здесь и живем. Оно тепло, слава Господу.

– А комнаты нет еще? Здесь ведь кельи раньше были. И это вот тоже келья была?

– Келейка, батюшка барин. Келейка. И там вон по колидорчику из сеней все келейки. Аль туда охота?

– Покажи.

– Те-то холодны. И порушено все там. А в эту изволь. Печка моя туда прогревает. Хорошая печка. Только складено там кой-что.

Ключами громыхал. Из сеней дверь открылась. Вошел Антон.

– Слушай, дедушка. Прибери ты здесь, что можно. И чаю. То есть, чай я захватил, и все, что нужно. А ты прибери. И кипятку. И вытопи, что ли. И пыль вот. Только окошко на полчасика открой. Я тебе три рубля дам. Часа через два я. Я не один приеду. А можно у тебя... Нет, потом... Так я приеду со станции. Пожалуйста, ты здесь... Вот тебе пока целковый.

– Покорно благодарны. Я в минуту.

Подгонял лошадку, на часики поглядывал. Сказкой-явью тешился, чуть страшась:

– Вдруг не приедет Дорочка?

Но улыбкой сгонял страх.

Восторженная улыбка чудесною была. Как и думы-грезы Антоновы. Чудилось Антону, что он не он, а брат Виктор. Могучий, взбунтовавшийся и врагов своих легко победивший. И привезет он Дорочку не на несколько часов, а навсегда. И монастырек упраздненный за спиною его вырастал в средневековый замок. И не в десяти верстах от Лазарева замок тот стоял. Мечты о Дорочке влюбленные подчас убиваемы были любованием тем.

Морозно-белое вокруг. Безлюдье вокруг. С сосен, с елок тяжелые, тяжело кричащие птицы черные слетают. Но то не русская зима. То сказка вневременная, внестранная. И по сказке той белой узор темнеющий плетет в ладье, в санях плывущий-мчащийся Антон преображенный, могучим и победным ставший, как чудесный брат его, Виктор далекий.

И оглядывается. И видит лишь невысокую колокольню монастыря. И пытается замок свой увидеть-нарисовать, где Дорочку поселит он навек. Чтобы стены зубчатые, чтобы башни высокие, гранитные. Но в миг родную зиму каркающую видит взором испуганным. И робко дерзающими словами размерными шепчет тоску-робость свою Антон. Забыв лошадку притомившуюся подгонять, слова поет-говорит пытающиеся стать прекрасным стихом.

Нет. Он не Виктор. Он Антон. Но поедет он к Виктору, туда. И пойдут рядом, по пути славы.

– А Дорочка?.. Конечно, и Дорочка.

Просвистело неблизкое, протяжное. Погнал. Из-за сосен снежных крыша темно-красная. Снег смели. Станция.

Воротник дохи поднял. Шажком подъехал, встал в хвосте поджидающих саней. Немного. Менее десятка. Ленивыми взорами возницы нового оглядели. Из саней ковровых помещица соседка выглянула!

– Чего в санях, дура, сидит! Есть ведь комната.

Воротником запахнулся. Зачем-то нехотя закашлялся.

– Пусть думают, что больной... Дурак я...

Посмотрели; Надоело. Лошадей то ласково, то сердито поругивали, зря похлестывали, потом сдерживали. Пришел товарный. Оглянулась помещица и всхрапнула.

– Ишь, толстая. Жарко ей там ждать.

И попятил лошадку Антон. Теперь скоро уже. Сумерки наплывали.

Неожиданно подошел пассажирский. Спрятал в олений воротник лицо. Выходили, выбегали. Рассаживались, скупо говоря с возницами. Вздохнула-охнула помещица толстая, разбуженная кем-то прибывшим.

Шутливо отругиваясь от кого-то там, за казенным забором, прошел мимо в форменной одежде...

Антон ему:

– Пожалуйста, скажите, какой сегодня день. Ведь вторник?

– Обязательно, вторник. Как раз.

– Нет, я так... В деревне, знаете, забываешь... Спасибо.

И еще попятил лошадку Антон, безрадостно-злобно урча:

– Дурак... Дурак... Ну, назад. Ну, что же...

На обезлюдевшем крыльце встала женская фигурка в шубке городской. Теплою вуалью лицо закрыто. Потерянно оглядывается.

Вожжей щелкнул Антон. Еще лошадку попятил. Лошадке что-то крикнул. Услыхала, головку наклонила та, к Антоновым санкам пошла. Мимо идет. Шепчет ей Антон празднично, на нее не глядя:

– Дальше пройди. Догоню.

Робкая маленькая Дорочка идет, близорукими глазами сумерки режет. Видно: дрожит.

Подождал. Едва утерпел, чтоб не вскачь. Рысцой нагнал.

– Садись скорей. Ну, здравствуй.

Молчала. Но. скоро:

– Здравствуй, Антошик мой... Вот я и приехала. Трудно было. Но я с тобой, Антошик. Дома сказала: к подруге. А куда мы едем? Куда ты везешь, милый? Ты ведь знаешь - туда не поеду. Нельзя. Куда?! Куда? Милый...

И подумал Антон:

«Так вот как она меня любит! Я ей все... я для нее жизнь... А она...»

Но сказал:

– Дорочка, я устроил. Мы не в Лазареве. Дорочка, ты меня любишь?!

– Конечно, Антошик мой, маленький мой. Вот как люблю...

Слева сидя, пыталась открыть лицо его. Но левою рукою отстраняла

– Подожди. Люди.

Но вот обе руки опустил, вожжи отпустил.

– Теперь близко, Дорочка.

И охватила руками шею его. И целовала в губы.

– Мой ты. Мой ты.

– Милая Дорочка. Но постой. Сейчас доедем.

– Куда, милый? Ты знаешь...

– Не туда. Все хорошо.

И что-то говорила Дорочка. И думал влюбленный, оскорбленный рыцарь, чуждый этой Дорочке, мгновенно чарующей и неизвестно любящей ли его, великого, которому суждено победить мир. Вместе с Виктором? Конечно, вместе с ним.

– Антошик, куда мы едем?

– Да, да. Скоро. Я устроил.

И думал-шептал:

– Боишься? Раисы-мамаши боишься? Великолепно! Тоже любовь!.. Виктор! Витя!

Но не было брата Виктора ни в нем, ни около, в сумеречной снежной были. И продолжал терзать себя.

– Антошик! Ты, Виктор, позволил бы так? И в замок еду, а замка нет. И не будет. И пусть не будет. Виктор! Виктор!

– Что, Антошик? Да куда же мы?

– Мы сюда, Дорофея Михайловна. Мы в этот монастырь.

Подслушал приказ издалека. Сказал. Замолк. Приехали.

Высаживая из санок, прибавил, себя ли, ее ли успокаивая:

– Ни меня, ни тебя здесь не знают.

– Добро пожаловать, барин, Антон Макарыч. Все справил. Барышня, здравствуйте. Не сестрица ли будете?..

На крылечке старик сторож. Шапку снял. Кланяется. Испуганно взглянула на Антона. Глаза отвел усмешливо. Шепнул: