Чтение онлайн

В первой крупной столице вышел иллюстрированный журнал. На цветной обложке была помещена фотография. Приподняв цилиндр, улыбающаяся Женя великолепно сидела в седле на своей лошадке. «Две русские красавицы» — стояла подпись под яркой картинкой.

С журналом в руках девушка утром прибежала на конюшню. Счастливая, показывала обложку Дженни.

— Смотри! Мы с тобой!.. Видишь, стали знаменитыми?!

Дженни шумно обнюхивала ещё пахнувшую типографией лакированную обложку. Не понимающая, что это значит, она была довольна тем, что Женя возле неё, гладит её и целует. Доверчивая лошадка не знала, что гастроли в далёкой чужой стране станут её последними выступлениями с молодой наездницей.

Шло время. Женя выступала на Лебеди, которая к тому времени сделала успехи и двигалась лучше, чем прежде. До Дженни ей, конечно, было далеко. Но что поделаешь! Разве много на свете таких способных лошадок?!

Иван Саввич решил вернуть Дженни в групповой конский номер. Припомнив старое, она снова умело вальсировала и кивала публике головой, но теперь уже не танцевала солисткой и не поднималась на задние ноги перед отступающим перед ней дрессировщиком. В стойло её отправляли ещё до конца номера.

После долгих гастролей в том большом городе, где когда-то маленькая дочка дрессировщика выехала в кабриолете, Дженни не взяли с собой на новое место, оставив здесь на попечение дирекции.

Молча, с нескрываемой печалью, прощалась Женя со своей испытанной подругой, обещая ей скоро вернуться. Она боялась расплакаться. Ведь знала, что говорит неправду. Трудно было надеяться на то, что они с Дженнни ещё увидятся.

Как ни был строг директор цирка, которому совершенно не хотелось держать в конюшне ненужного ему коня, а всё же уступил просьбе отца наездницы и старых конюшенных служителей. «Ведь такая лошадь, — увещевали они директора, — пусть уж её будет так... Да и по хозяйству, смотришь, туда-сюда...»

Так Дженни и осталась в своём старом стойле. Если в программе отсутствовали конные группы, она стояла то в одиночестве, то по соседству с верблюдами или даже зебрами.

Однажды нужно было куда-то неподалёку съездить. Дженни запрягли в лёгкую тележку. Всё шло хорошо, пока на первом же углу не понадобилось свернуть. Тут привычная цирковая лошадка пошла по кругу, напугав ошеломлённых прохожих. Пришлось вознице взять её под уздцы и так вести всю дорогу. Возвращаясь назад, Дженни вдруг начала вилять задом и нелепо вышагивать. Может, ей казалось, она опять везёт кабриолет.

Больше на ней на улицу не выезжали.

Весь день Дженни теперь тихо дремала в своём стойле.

Но как-то раз в поздний час, когда все в притихшем цирке уже спали, она развязала зубами повод и, выбравшись из стойла, пошла по коридору к манежу. Там, вступив на опилки арены, при неуютном дежурном свете стала не спеша бегать вокруг барьера, кое-как вальсировать и, остановившись, кланяться тёмным, пустым рядам. И наверное, звучала в эти минуты в её оглохших ушах памятная ей музыка.

Потом она, гулко постукивая копытами, двинулась по круглому безлюдному коридору, останавливалась возле мусорных урн и, разыскав, вытаскивала оттуда вафельные стаканчики с остатками сладкого мороженого. Ведь мороженым её больше никто не угощал.

Ночной сторож приметил эту последнюю страсть Дженни и, когда это никому не мешало, не привязывал её до утра в стойле. Пусть себе покрутится на пустой арене, если ей того хочется. Пусть поедает сладкое, коли его найдёт.

... Женя покоряла залы, наполненные тысячами зрителей. Она разъезжала по городам необъятной страны. Выступала и на манежах зарубежных столиц. Фотографии прелестной наездницы с белым конём мелькали на страницах журналов и газет, возникали и на экранах телевизоров.

Ослеплённая светом мощных прожекторов, она каждый вечер выезжала на манеж на уже научившейся её слушать Лебеди, но, закончив номер и вернувшись в свою гримировочную, всё же сокрушалась тому, что Лебедь, наверное, так и не достигнет ни изящества, ни умения удивительной Дженни. И ещё, снимая лёгкий грим с лица, Женя думала о том, что, если у неё заведётся по-настоящему талантливая лошадка, непременно даст ей имя Дженни. И когда сделает на новом коне номер, который превзойдёт все те, что она исполняла прежде, про себя непременно посвятит его Дженни. Славной, незабываемой Дженни!

Вот какая история приключилась с моим знакомым цирковым артистом.

У клоуна Ивана Аполлоныча Рюмкина жил пёс редчайшей породы. Вернее сказать, многих пород или никакой. Смесь бульдога с рыжим сеттером. Да ещё, судя по ушам, с таксой, что ли. Тут уж, пожалуй, от его собачьей бабушки или деда.

Между прочим, дурного в том ничего нет. Это хозяева некоторых собак любят покичиться: у меня-де чистейший дог, какой-нибудь там ньюфаундленд или завезённая из Японии невероятная болонка. А что дылда-дог глуп как пробка, от по-медвежьи мохнатого ньюфаундленда в квартире лишь теснота, игрушечная болонка только что и умеет — попусту визгливо лаять, об этом их владельцы помалкивают. Им лишь бы погордиться: мы — порода!

Ну и пусть. Всё равно известно: самые толковые на свете собаки — дворняги. Не беда, что на вид иная бывает хоть не смотри. Тут как у людей. Не в том достоинство, что он писаный красавец, а в том, чего этот человек стоит на деле.

Наш, невесть откуда взявшийся пёс Тим — Рюмкин его называл Тимошей — красотой не отличался. Длинный телом, на кривоватых, по-бульдожьи мускулистых ногах, с ушами, болтающимися, как концы башлыка, да к тому же по-сеттеровому волосатыми, он на погляд был смешон. Встретят его на улице, кто скажет: «Ну и страшила!» А кто: «Ой, какая забавная собачина!» Зато Тимоша был очень умным псом.

Ну, дальше сами узнаете.

Рюмкин с ним раньше выступал на манеже. Жили они подолгу в разных городах, в общежитиях при цирках, где никого не только учёным псом не удивишь, а и спящим в одной постели с дрессировщиком тигрёнком или, и того пуще, разгуливающим по комнате на ногах-палках страусом. Потому что звери тут — те же артисты. Никто в цирковом общежитии не обижается, если среди ночи картаво вскрикнет попугай или послышится рёв чем-то недовольного мишки.

Дома Тимоша был тихим, почти никогда не лаявшим псом. На арене — умелым партнёром клоуна. Он мог хоть полчаса ходить на задних лапах. Стоило Рюмкину зазеваться, Тимоша стаскивал с него шляпу-котелок и, подкинув её вверх, умудрялся подставить под неё голову. Потом отнимал у клоуна тросточку и, повесив её на переднюю лапу, барином, с длинными ушами разгуливал перед публикой. Он умел среди разбросанных по манежу картинок с буквами находить нужные и выкладывать слово «спасибо!». Мог считать до десяти не хуже начинающего первоклассника. Тимоша ещё громко скулил на весь цирк «Очи чёрные», когда Иван Аполлонович наигрывал эту песню на скрипке.

Но прошли годы. Появились молодые дрессировщики с десятками ловких и сообразительных собачек. Рюмкин ушёл из цирка. Но и они с Тимошей не пропали — стали выступать с акробатами, жонглёрами и фокусниками на сцене в различных клубах. Так и называлась их разъездная группа: «Цирк на сцене».

Всё было бы хорошо. Хозяин пса любил путешествовать и не отказывался куда бы то ни было ездить. Тем более туда, где ни зимой ни летом настоящего цирка не бывало, а посмотреть гимнастов, смешных клоунов и дрессированных зверюшек хотелось и детям и взрослым. Рюмкин был лёгок на подъём. Он ведь с шести лет выбегал на манеж вместе с братьями-акробатами. Был с детства приучен кочевать по дорогам и спать под брезентовым потолком на ящиках с цирковым багажом. Ну, а в нынешних-то условиях — в тёплых домах, с горячей водой! — что тут не ездить?!

Да, всё бы хорошо, если б только не одно огорчительное обстоятельство.

Дело в том, что ещё недавно, когда с гостиницами было туго, Рюмкин с Тимошей, не требуя для себя особых удобств, пребывали в поездках на частных квартирах. Конечно, и другие артисты тогда жили кто где и собирать их, если это вдруг срочно, требовалось время. Ну а теперь чуть ли не в каждом и небольшом городе гостиница, иногда и преотличная. На гастролях все живут кучно. Понадобится собраться вместе, пять минут — и готово! Да и худо ли, номера с ваннами, с душами... Словом, всем хорошо и удобно.