Чтение онлайн

В этот самый момент от двери на него пошёл Тимоша. Чуть постукивая коготками, он ступал по паркету на кривоватых задних лапах, а передние держал на весу. В уголке сомкнутой скобой вверх бульдожьей пасти пёс держал лист бумаги, который, свисая, закрывал нижнюю часть морды. Длинные уши пса, будто на собаку надели шапку-ушанку, висели без движения. Лиловые глаза, как подумалось директору, смотрели на него устрашающе.

Глава гостиницы не был трусом. Над карманом его пиджака помещалась планочка с несколькими полосатыми ленточками, которые говорили о том, что в молодости директор воевал с фашистами. Ему ли было страшиться хоть на вид и грозной собаки?! Директор, конечно, не стал спасаться бегством, как это сделали женщины с четвёртого этажа. Да и куда было бежать? За спиной была глухая стена, а единственные из кабинета двери загораживал направлявшийся к столу пёс. И всё-таки глава гостиницы несколько оробел и ухватился за подлокотники кресла.

А молчаливый пёс, достигнув стола, положил на него лист бумаги, который нёс в зубах, и, сделав два шага назад, опустился на свой хвостик, по-прежнему держа передние лапы на весу, и застыл в позе собаки, которая готова «служить». Директор покосился на окаменевшего пса и увидел в его глазах не злость, а просьбу, с какой все псы всего мира смотрят на людей, когда надеются получить что-нибудь вкусное.

Придя в себя, директор подвинул к себе листок бумаги и прочитал написанное там крупными печатными буквами:

ПОЖАЛУЙСТА, ИЗВИНИТЕ МЕНЯ! Я НИКОГО НЕ ПУГАЛ, Я ТОЛЬКО ХОТЕЛ ПОИГРАТЬ. Я НИКОГО НЕ УКУСИЛ И НИЧЕГО НЕ ИСПОРТИЛ. ПРОШУ ВАС, ОСТАВЬТЕ НАС В ГОСТИНИЦЕ. ОБЕЩАЮ БОЛЬШЕ НЕ ЛАЯТЬ И ВООБЩЕ ВЕСТИ СЕБЯ ТИХО-ТИХО.

С УВАЖЕНИЕМ ПЕС-АРТИСТ ТИМ-ТИМОША.

Директор перечитал удивительное прошение и опять посмотрел на присевшую поблизости учёную собаку. А Тимоша, наверное чтобы человек за столом убедился в самых лучших намерениях пса, даже чуть жалобно подскульнул.

И вдруг директор рассмеялся. Сперва почти неслышно, а затем громче и громче и вскоре уже хохотал вовсю.

Цирковой пёс знал: когда люди смеются, это значит, что он, Тимоша, им нравится. Обрадованно гавкнув, он тут же кинулся к двери и ткнулся в неё своим курносым кожаным носом.

И сейчас же дверь отворилась, а в ней показался неуверенно улыбавшийся Рюмкин.

— Можно? — извинительно спросил он.

Директор не ответил. Продолжая смеяться, он кивнул, чтобы клоун входил в кабинет. А сообразивший, что всё складывается к лучшему, Тимоша запрыгал между ними и даже, по душевной простоте, умудрился лизнуть директору руку, когда тот вынимал из кармана платок.

Вытерев выступившие от охватившего его смеха слёзы, директор, всё ещё похохатывая, наклонился над принесённым ему листком и написал на нём резолюцию. Потом, стараясь стать серьёзным, протянул Тимошино заявление Рюмкину. По диагонали на листке было написано:

В порядке исключения разрешить пребывание на пять суток ввиду уважения к собачьей образованности.

— Спасибо, — произнёс счастливый Рюмкин.

— Да уж что там, — махнул рукой директор. — Схлопочу за вас выговор от начальства, как пить дать... Ну, что сделаешь... Ах, циркачи!.. Что хозяин, что пёс — артисты. Ладно, пойду на риск. Дам распоряжение. Только чтобы — тихо! — И он погрозил пальцем Тимоше.

Так по-хорошему и закончилась вся эта история, о которой позднее Иван Аполлоныч рассказывал уже как только о забавном случае. Прожили они в той гостинице до самого конца гастролей. Тимоша вёл себя тише не придумать. Но это уже он на всякий случай, потому что теперь все там знали, кого носит клоун в своем разукрашенном чемодане. Знали и делали вид, что о том не догадываются.

Ну, а что до Фенечки, то она, познакомившись с Тимошей, совсем перестала его бояться и, когда прибирала в номере, угощала пса пряником, который Тимоша — большой сладкоежка — осторожно брал из её рук, хотя вообще-то принимать угощения от чужих ему строго-настрого запрещалось. Но разве мог Тимоша в том отказать Фенечке? Хватит, он её достаточно попугал.

По-прежнему Рюмкин со своим учёным псом разъезжали по разным городам и селились в гостиницах, но больше клоун уже никогда не забывал надёжно спрятать своего друга. С тех пор Тимоша ни с кем, кроме Рюмкина, не забавлялся и никому не дарил его домашних туфель. Правда, пёс постарел и между представлениями предпочитал потихоньку подремать.

Не знаю, выступает ли эта славная пара теперь. Ивана Аполлоныча я давно нигде не встречал.

В жизни мне, в общем-то, немало везло. Не то чтобы всегда выпадало дьявольское везенье. Я, скажем, не выигрывал швейной машины на билет вещевой лотереи, не опаздывал на пароход, который потерпел кораблекрушение, и не был стотысячным посетителем выставки чешского стекла, которому вручалась хрустальная ваза.

Тем не менее я имею основание считать, что мне всё-таки именно везло. Не скрою, в особенности это стало понятным за время войны, когда, без малого четыре года пробыв на передовой, пережив Сталинградскую оборону и штурм Севастополя, я был, что называется, едва поцарапан осколком немецкого снаряда.

Словом, если верить людям, которые всерьёз убеждены в том, что каждому человеку сроду уготована та или иная судьба, то ко мне она благоволила с детских лет.

Ещё десяти годов в благоухающем липовым цветом июня Павловске мы с моим приятелем Женькой Большаковым нашли нечто очень схожее с ручными часами с металлическим браслетом, однако же не тикающее и лишённое циферблата. Понятно, что мы не могли оставаться в неведении, что скрывалось за жестяной оболочкой этой аккуратной кругляшки с хвостиками-пластинками, и нам захотелось вскрыть её, чтобы добраться до нутра. Мы уже раздобыли молоток и долото и собирались приняться за работу, как меня, совсем не кстати, позвали обедать. Взяв с Женьки честное слово, что он без меня ничего делать не станет, я с большой неохотой пошёл есть суп и котлеты.

Когда, наскоро проглотив всё, что от меня требовали, я прибежал обратно, увидел своего приятеля лежащим на кровати с руками и головой настолько замотанными, что в щель меж бинтов едва проглядывал один, к счастью оставшийся даже не опалённым, Женькин глаз.

Неверный Женька, не дождавшись меня, сам вскрыл жестянку. Круглая металлическая баночка оказалась не чем иным, как железнодорожной петардой, какие укрепляют на рельсах, чтобы взрывами дать сигнал машинисту к немедленному торможению.

Так вот, требование мамы идти домой обедать и спасло меня от несчастья. Потому что — нет сомнений — я, со своим несносным любопытством, конечно же, первым сунул бы нос в эту самую злополучную коробочку, когда бы мы её вскрыли, и кто знает, чем бы всё это кончилось. К счастью для Женьки, взрывная волна пошла в сторону и лишь обожгла моему приятелю лицо и руки, которые полгода оставались у него красными, как лапы у гуся.

Но и это явилось не первым испытанием моей доброй хранительницы-судьбы. Начало было положено раньше.