Чтение онлайн

То, о чём пойдёт речь, произошло в городе Вятке, когда мне едва ли стукнуло пять лет, поскольку из дальнейшего сделается понятным, что события моего рассказа происходили в годы военного коммунизма, когда на земле молодой Республики Советов ещё догорал огонь гражданской войны.

Так вот, в те памятные дни в Вятку, не знаю уж откуда, примчался папин младший брат дядя Миша. Как-то с утра он объявился у нас в квартире при заводе на улице К. Маркса, совсем недавно переименованной из Владимирской. Он был одет в соответствии с «модой» тех грозных лет в длинный, суженный к талии френч с гигантскими накладными карманами, широченные брюки-галифе и высокие — выше колен — вызывающе скрипящие сапоги.

Наше с ним знакомство началось в столовой комнате возле буфета, когда дядя Миша, вскинув меня чуть ли не до потолка и сказав что-то приятное маме, тут же опустил на ноги и, спохватившись, сказал:

— Да, эту музыку лучше положить сюда.

При этом он вытащил из кармана брюк что-то мне неизвестное, по-видимому тяжёлое, отливающее синевой металла, и уложил на верх буфета.

Дальше всё пошло так, как идёт, когда приезжает человек, кого долго не видели и встрече с кем рады. Дядю Мишу поили и кормили. Громким голосом отец расспрашивал его про какого-то барона и про Крым. Слышались мало знакомые мне имена Будённого и Фрунзе и уже хорошо знакомое имя Ленина. Но меня не интересовали не понятные мне рассказы про «Перекоп», «Антанту» и каких-то там ещё японцев. Меня манил предмет, загадочно темневший на верху буфета. В конце концов я не выдержал и, вмешавшись в разговор взрослых, спросил:

— Дядя Миша, а какая у тебя там музыка?

Дядя, кажется, даже не сразу понял меня, но, поймав мой устремлённый на буфет взгляд, рассмеялся и ответил:

— А-а, эта? Это, брат, теперь очень нужная музыка.

И, тут же обо мне забыв, снова заговорил о том, что, по всему видимому, горячо интересовало отца и маму.

Но я, не получив вразумительного объяснения, про «музыку» не забыл.

Наверно, часом позже, когда дядя с отцом удалились продолжать разговор в его кабинет, а мама пошла заниматься своими делами по хозяйству, я всё-таки решил посмотреть, что там за «музыка» лежит на буфете.

Уж не знаю как, но я изловчился влезть и дотянуться до места, где и лежала эта самая, такая сейчас необходимая дяде Мише, «музыка». Однако, завладев ею, едва не полетел с буфета, когда слезал: «музыка» оказалась очень тяжёлой.

Но всё же я сумел справиться с тяжестью и минут через пять, усевшись на стул, уже рассматривал и вертел в руках до тех пор мне не известный странный металлический предмет. Поскольку, рассуждал я, это была музыка, значит, она должна заиграть. И мне страшно хотелось, чтобы она заиграла.

«Послушаю, — думал я, — и положу на место. Никто и знать ничего не будет». В центре железной «музыки» находился какой-то, тоже железный, барабанчик. Я догадался, что он-то, наверное, и играет, и решился его покрутить.

Но барабанчик крутиться не хотел.

Что-то ему там мешало. Дома всегда считалось, что ребёнок я был пытливый. Оправдывая семейное наблюдение, я догадался, что барабанчику поворачиваться не даёт какая-то штука, на которую он закреплён.

И что вы думаете? Я отыскал эту штучку-закорючку. Что-то прижал, что-то сдвинул, и, когда затем нажал крючок, неподатливый барабан щёлкнул и сам повернулся на месте. Музыка всё ещё не играла, и я нажал крючок ещё раз.

Барабанчик снова щёлкнул и опять передвинулся вокруг своей оси.

И вот — попробуй тут не верь в судьбу — когда я уже собирался дёрнуть крючок в третий раз, надеясь хоть в трубочку, идущую от барабана, послушать музыку, в этот момент в столовую вошла мама. Увидев меня, она так страшно вскрикнула, что я мгновенно, как от раскалённой сковороды, оторвал пальцы от непослушной мне дядиной музыки.

Никогда не забуду маминого лица. Оно стало бледным, как лист белой бумаги, а глаза такими, будто к нам в квартиру проник волк, про которых в Вятке тогда много говорили, и чуть-чуть меня не съел.

Мама схватила меня на руки, оттащив в сторону от упавшего на пол металлического предмета, перепуганно закричала:

— Миша, Миша!.. Мирон!..

Встревоженные её криком, из соседней комнаты выбежали отец с дядей.

Увидев снятую с буфета «музыку», дядя Миша вскинул руки над подстриженной ёжиком головой и воскликнул:

— Мой наган!.. Он заряжен!..

Он тут же кинулся к «музыке», которая была не чем иным, как револьвером.

Схватив его, направил дулом в пол и что-то там передвинул.

— С ума сойти! — Он спустил предохранитель. — Там патроны, — продолжал дядя. — Ещё бы один поворот и...

Мама всё ещё прижимала меня к себе, хотя грозившая мне опасность быть раненым или даже убитым давно миновала. Что до папы, то он стоял поражённый.

На его хорошо выбритом лице застыла какая-то странная, неестественная улыбка. То ли он был восхищён степенью моей любознательности, то ли это было состояние шока от ещё не осознанного до конца понимания, что я чудом остался жив и невредим.

Ну, а что сказать о себе?

Поняв, что я натворил такое, за что мне крепко нагорит, я, всё ещё находясь на маминых руках, принялся реветь, повторяя сквозь слёзы:

— Да-а... Дядя Миша сказал, что это музыка... Музыка!.. Музыка!..

Откуда мне было знать, что дядина музыка — это его оружие системы наган, с каким в годы военного коммунизма многие советские работники ездили по стране.

В Вятке войны не было, и револьвера я до того дня не видел. Игрушечных их тоже не продавали, так как все игрушечные лавки и склады были давно закрыты.

Нашим единственным с Подвальским Колькой оружием были выструганные его отцом — недавним солдатом — деревянные сабли, с которыми мы и играли в красных и белых.

Я не помню, чтобы мне здорово попало.

Уж очень счастливо окончилась вся эта история, в которой в конце концов были виноваты и взрослые, и в особенности легкомысленный, тогда ещё совсем молодой папин брат.

Знаю только, что случай рассказывали дома долгие годы.

Ахали и вздыхали.

Дескать, не войди мама в ту минуту в комнату... И так далее...

Уверяли, что в барабане дядиного нагана из семи гнёзд четыре были заряжены патронами и мне оставалось нажать на курок ещё раз, чтобы прогремел выстрел.

Может быть, и так, а возможно, эта история с годами обросла преувеличениями.

Что же касается меня, то о далёкой вятской музыке я вспомнил, когда, впервые приняв под Сталинградом взвод, получал своё личное боевое оружие — тульский воронёный наган.