Чтение онлайн

Ректор Санкт-Петербургского университета и одновременно директор Санкт-Петербургского археологического института Иван Андреевский (1831–1861) начинал отсчет торговым связям Новгорода с немецкими купцами с XI в., со времен Ярослава I [159] . В XIII же веке эти отношения вступали в эпоху расцвета, о чем свидетельствовал договор 1270 г. Исследователь выделял несколько причин, приведших к заключению подобного договора, среди них – и опасности торгового пути, и необходимость получения торговых привилегий вследствие нарастания конкуренции в Новгороде, и оформление немецкого союза в Новгороде. Как мы видим, автор рассматривал эти причины односторонне, отмечая выгодность подобного шага для немецких партнеров. Заинтересованность новгородцев Андреевским характеризовалась слишком упрощенно, как стремление «сильнее привязать немцев к Новгороду» [160] . Андреевский считал, что до 1270 г. отсутствовали какие-либо договорные отношения между Новгородом и немецкими купцами, потому что русская сторона не желала установления невыгодных для нее условий торговли. Отсюда все дошедшие до нас документы XIII в., оговаривавшие права и обязанности торгующих сторон, являются, по мнению исследователя, ничем иным, как проектами, черновыми вариантами договора 1270 г.

Декан историко-филологического факультета Санкт-Петербургского университета, профессор Василий Бауэр (1833–1884) вообще утверждал, что «до второй половины XV столетия запад имел весьма смутные понятия о восточной части Европы», и первые контакты на правительственном уровне установились лишь при Иване III и его сыне Василии III (конец XV – начало XVI вв.) [161] .

В отношении особенностей русско-немецкой торговли все вышеназванные историки были единодушны в том, что она находилась под строгим контролем сначала новгородской республики, а потом – московского князя, что, однако, не мешало установлению немецкой монополии на северное направление европейской торговли. Об установлении тяжелой монополии Ганзы на русскую торговлю впервые было заявлено в немецкой историографии. В частности, Георг Сарторий в своем труде «Geschichte des hanseatischen Bundes» (1801-1808 гг.) писал о заключении неравноправных договоров между Ганзой и ее торговыми партнерами, что позволяло ей диктовать свои условия в посреднической торговле, но, однако, не мешало, по его мнению, благотворному культурному влиянию Ганзы в монополизированных ею областях. В русской исторической науке второй половины XIX в. полностью отвергалось позитивное культурное влияние Ганзы на развитие русской народности, но охотно признавалась монополия Ганзы на русско-немецкую и вообще русско-европейскую торговлю [162] .

Как отмечал профессор Нежинского историко-филологического института, впоследствии заведующий институтской библиотекой Михаил Бережков (1850–1932), «нужно согласиться с немецкими историками, что торговля с Новгородом была очень выгодна для Ганзы» [163] . Но этот же автор в отличие от других русских ученых усматривал в установлении подобной монополии и благотворное влияние для Новгорода и всех русских земель, в частности, в области развития отдельных ремесленных промыслов и отраслей промышленности, тесно связанных с торговой деятельностью.

О положительном влиянии немецкой торговли для Новгорода упоминал и И. Е. Андреевский, отмечая, что именно благодаря русско-ганзейским отношениям и торговым договорам шло бурное развитие Новгорода как торгового центра, во многом подрывавшего экономику ливонских городов, тоже претендовавших на значение важных перевалочных пунктов [164] .

В числе причин, приведших к упадку новгородской торговли на европейском рынке, А. И. Никитский и А. С. ЛаппоДанилевский называли невыгодные условия внутреннего новгородского рынка, систему ганзейских монополий, разложение Ганзейского союза и «торжество московского порядка» [165] . М. Н. Бережков в своих рассуждениях шел несколько дальше, связывая упадок новгородской торговли с отсутствием у Новгорода «купеческого или государственного флота». Причем в сложившейся ситуации этот исследователь винил не ганзейские города и иностранных купцов, якобы мешавших выходу новгородцев на европейский рынок, а особенности самого новгородского быта, где боярская дума значительно превосходила купеческую и не была заинтересована в строительстве собственного флота и проведении протекционистской политики, а также специфику новгородской колонизации, направленной не к балтийским берегам, а на северо-восток Руси (Поморье, Сибирь). Именно в рамках концепции самостоятельного выхода русских земель к Балтийскому морю и развития независимой торговли М. Н. Бережков рассматривал события конца XV в., связанные с закрытием Немецкого двора в Новгороде при Иване III. Полемизируя с Н. М. Карамзиным, М. Н. Бережков считал, что закрытие Немецкого двора в Новгороде – отнюдь не бесцельный ошибочный поступок московского князя, приведший к нарушению сложившихся экономических связей, а далеко продуманный политический шаг, направленный на защиту прав русского купечества и национальных интересов. Подобным образом Иван III желал добиться равноправных условий в русско-ганзейской торговле, а именно отмены беспошлинной торговли немецких купцов на территории Московского государства и Новгорода, право свободного передвижения русским купцам в качестве торговых партнеров за пределами русского государства, возможности строительства торгового флота и выхода в Балтийское море [166] .

К северному направлению морской торговли отечественные исследователи относили торговые центры Фландрии и Англии. Фландрский город Брюгге не относился к Великой Немецкой Ганзе, как считало большинство исследователей, вследствие того, что он являлся «самым крупным по оборотам торговым городом Европы», «одним из самых важных центров кредитных операций» [167] и слишком дорожил своей самостоятельностью. Его называли «северной Венецией», хотя, как верно подмечал А. К. Дживелегов, он во многом превосходил ее. А. К. Дживелегов выделял несколько причин роста торгового могущества этого города: благоприятные географические условия, продуманная политика графов, основанная на принципах свободной торговли (что выражалось в уменьшении таможенных пошлин, смягчении «складочного права» и создании условий для организации иностранных контор и поселений), и др. [168] Этот же исследователь отмечал важную особенность экономического роста Брюгге: «чем больше увеличивалась торговля Фландрии, тем больше купечество Брюгге сокращало свою активную деятельность. Его торговый флот уменьшался, торговые поездки делались все реже» [169] . Местное купечество благодаря запрету торгового обмена между иностранцами на территории Брюгге становилось важным посредником в западноевропейской торговле, т. к. здесь пересекались все важнейшие средневековые торговые магистрали. «Богатство Фландрии держалось на двух фактах: на ее шерстяной промышленности и на удобном положении порта Брюгге, – заявлял А. К. Дживелегов. Однако, далее, анализируя причины экономического упадка Фландрии, он акцентировал внимание на первом из них. Из его логики рассуждений следовал вывод о том, что стремительно возросшее суконное производство Англии, вышедшее на мировой рынок, окончательно разорило это государство. В представлении А. К. Дживелегова Фландрия не могла конкурировать с английскими сукнами, т. к. Англия представляла собой иной – капиталистический – более развитый тип промышленного производства.

В Англии отечественные исследователи находили первые ростки развития капиталистических отношений. Причем процесс этот начинался с английской промышленности и плавно перетекал в сферу торговли, где возникали первые купеческие компании, организованные уже не на средневековой основе. Развитие национального купечества поддерживало английское правительство, что в немалой степени способствовало успехам английской коммерции, в то время как в Германии, где существовала Великая Немецкая Ганза, главной опорой морской торговли служили города. Именно они, по мнению Дживелегова, создали немецкий флот и превратили весь север Европы в область немецкой экономической активности [170] .

Таким образом, историки, обращавшиеся к истории организации торговых союзов, в качестве яркого примера рассматривали Великую Немецкую Ганзу. Выделяя различные причины возникновения подобных организаций, исследователи единодушны в том, что опасности средневековой торговли и необходимость собственного укрепления в иностранных государствах способствовали единению купцов и городов в сплоченные общества и союзы. Данные союзы, осуществляя в основном экономические функции, никоим образом не ограничивали политическую свободу своих членов, а нередко решали и важные политические вопросы, связанные с господством на Балтийском море, как в случае с Ганзой. Однако, эти союзы с течением времени все-таки не смогли заменить государства и распались в связи с усилением абсолютистских тенденций. Для морской торговли эти союзы, по представлению дореволюционной историографии, играли решающую роль, так как не только определяли основные направления торговли, ассортимент товаров и условия проведения торгов, но и влияли на политическую атмосферу в контролируемом ими регионе, которая тесным образом соприкасалась с социально-экономическими вопросами. Деятельность союзов была направлена на создание благоприятного для своих купцов политического и экономического климата, что достигалось путем привилегий и льгот, выкупленных или добытых военной силою.

В дореволюционной историографии тема южного направления морской торговли была менее востребована. В основном исследователи обращались к изучению византийской истории, в связи с чем вставали проблемы развития итальянских морских республик, торговых связей южных государств с Россией, черноморской торговли. Тему южного направления морской торговли в исторической перспективе, применяя историко-сравнительный анализ Юга и Севера, рассмотрел в своих произведениях Алексей Дживелегов. Он одним из первых противопоставил средневековую Ганзу новым формам развития экономических отношений, развивавшихся в Италии. Итальянские товарищества характеризовали новый этап развития торговли, где происходило объединение «коллективных капиталов и операций» [171] . Если для средневековой Ганзы важным было индивидуальное участие каждого купца со своим собственным капиталом, то для итальянского торгового товарищества, как считал историк, необходимым условием было коллективное объединение всего капитала и всего состояния определенной группы людей, где уже не каждый индивидуально нес ответственность и получал прибыль от сделки, а где эта прибыль, как и ответственность, распределялась между членами товарищества. «Такие торговые общества впервые появились в Италии: Венеции, Генуе, Пизе, Флоренции, Сиене, Милане и других» [172] . А. К. Дживелегов выделял три типа итальянских товариществ: компания (так называемое «полное товарищество») с использованием кредита, комменда с привлечением капитала других лиц, акционерное общество. Развитие системы кредита исследователь объяснял нехваткой благородных металлов, которые резко сократились в связи с увеличением спроса.

А. К. Дживелегов выделял несколько крупных торговых центров мировой торговли, среди которых первенство отдавал итальянским городам – Венеции, Генуе, Милану и Флоренции.

Исследователь усматривал во взаимоотношениях этих городов напряженную конкурентную борьбу, которая выражалась в погоне за рынками в виде присвоения отдельных островов и портов [173] . Отличие итальянских городов от немецких центров заключалось, по А. К. Дживелегову, в том, что первые сумели сосредоточить у себя и транзитную торговлю и промышленное производство. Но и среди упомянутых итальянских центров были свои различия. Например, Венеция значительно преуспела и в производстве стеклянных изделий и шелковых тканей, и в средиземноморской торговле. Она являлась важнейшим связующим звеном между Западом и Востоком, осуществляя перевозку восточных пряностей и западноевропейских товаров. «Транзитная торговля Венеции имела в виду, главным образом, запад, ее промышленность – и запад, и восток» [174] . А. К. Дживелегов называл Венецию «первоклассной морской державой», «истинной владычицей морей», «царицей Адриатики». Грозным соперником Венеции А. К. Дживелегов видел Геную, которая сосредоточила в своих руках черноморскую торговлю и «западную половину» средиземноморской. Однако, Генуя, как считал А. К. Дживелегов, в отличие от других итальянских центров (Венеции, Милана, Флоренции) не имела промышленного производства, зато сумела восполнить этот пробел посредством выработки новых форм торговых отношений – комменды и публичного банка [175] . Историк выделял третий тип итальянских городов, образцом которых являлся Милан. «Это прежде всего крупный промышленный центр с системой пассивного вывоза» [176] . Здесь не было активной торговой деятельности, но большие обороты суконной промышленности, как считал исследователь, заставляли Милан включиться в итальянский товарообмен. Четвертый тип итальянских городов А. К. Дживелегов находил во Флоренции и связывал его с развитием промышленности и кредитного дела. Кредитное дело, по мнению исследователя, как возвысило Флоренцию, так и явилось главной причиной ее кризиса и гибели.

В развитии морской торговли принимали участие и другие торговые центры Южной Франции, Англии, но они, по мнению отечественных историков, не могли составить конкуренцию Венеции или Великой Немецкой Ганзе. Среди них А. К. Дживелегов выделял Марсель со специально созданным для торговых нужд флотом, Нарбонну с малочисленными галерами, Монпелье, Бордо, Нант, Руан, имевшие выход в море. В то время как итальянские города переживали расцвет, во Франции шел процесс формирования национального купечества, богатого, опытного, хорошо знавшего состояние международного рынка и международный денежный курс [177] .

Особого внимания в дореволюционной историографии заслуживала проблема соперничества Венеции и Генуи в черноморских колониях. Эту проблему отечественные исследователи рассматривали через политический аспект. В отечественной историографии XIX в. эта тема только начала открываться. Ученые стали обращаться к реконструкции основных исторических событий этого периода, шаг за шагом выясняя название, месторасположение итальянских колоний, мельчайшие обстоятельства разгорающихся конфликтов.

Ярким примером могут служить работы профессора Новороссийского университета Филиппа Бруна (1804–1880), в которых автор исследовал возникновение итальянских колониальных поселений в Крыму. Исторические источники позволили историку сделать вывод о том, что венецианцы освоили побережье Крыма еще в период существования Киевского государства, и вверх по Днепру доплывали до границ славянских племен. Интенсивные торговые связи между Венецией и русскими землями, по мнению Ф. К. Бруна, не прекратились даже после завоевания Киева татарами в 1240 г. [178] Преобладание венецианцев на Черном море исследователь связывал с основанием Латинской империи, а утверждение здесь генуэзцев с 1261 г., с момента заключения договора в Нимфее [179] .