Чтение онлайн

Он стоял около ворот, убеждая меня не оставлять университет. Он говорил: «Ты не должен уходить, особенно когда университет присудил тебе стипендию доктора философии. Ты не должен терять такую возможность». Он тысячами способов пытался мне сказать, что я был его самым любимым студентом. Он сказал: «У меня было много студентов во всем мире, особенно в Америке», - потому что большую часть времени он преподавал в Америке, — «но я могу сказать, — сказал он мне, — я и не думал убеждать их остаться. Какая мне разница? Это не имеет ко мне никакого отношения, это было их будущее. По, что касается тебя», — а я помню его слова со слезами на глазах, — «что касается тебя, это мое будущее», Я не могу забыть эти слова. Позвольте мне повторить их. Он сказал: «Будущее других студентов — их забота; твое будущее это мое будущее».

Я сказал ему: «Почему? Почему мое будущее должно быть твоим будущим?»

Он сказал: «Это то, о чем бы я не стал разговаривать с тобой», - и он заплакал.

Я сказал: «Я понимаю. Пожалуйста, не плачьте. Но меня нельзя убедить сделать что-то против моего ума, а он находится в совершенно ином измерении. Мне жаль разочаровывать вас. Я очень хорошо знаю, как вы надеялись, как вы были счастливы, что я превзошел весь университет. Я видел вас, вы были как ребенок, так радовались, что мне была дана золотая медаль, не вам, а мне».

Меня совершенно не интересовала золотая медаль. Я выбросил ее в самый глубокий колодец, такой глубокий, что я не думаю, что кто-то сможет снова найти ее; и я сделал это на глазах у доктора Шри Кришны Сак-сены.

Он сказал: «Что ты делаешь? Что ты сделал?» - потому что я уже выбросил ее в колодец. А он был так счастлив, что меня выбрали на стипендию. Я был выбран на неопределенный период — от двух до пяти лет.

Он сказал: «Пожалуйста, обдумай еще раз».

Первыми воротами были «слоновьи ворота», и я стоял вместе со своим отцом, не желая входить. А последними воротами тоже были «слоновьи ворота», и я стоял со своим старым профессором, снова не желая входить. Одного раза было достаточно; дважды было бы слишком много.

Спор, который начался у первых ворот, продолжился до вторых ворот. «Нет» которое я сказал своему отцу, было таким же, что я сказал своему профессору, который был для меня настоящим отцом. Я могу почувствовать это. Он заботился обо мне так же, как заботился мой отец или, возможно, даже больше. Когда я болел, он не спал; он всю ночь сидел у моей постели. Я говорил ему: «Вы стары, доктор». — я называл его доктором, «пожалуйста, идите спать».

Он говорил: «Я не пойду спать, пока ты не пообещаешь, что к завтрашнему дню будешь чувствовать себя хорошо».

И мне приходилось обещать как будто болезнь зависела от моего обещания. Но каким-то образом, однажды я пообещал ему, и это сработало. Поэтому я говорю, что в мире есть что-то похожее на волшебство.

Это «нет» стало моим существованием, самим содержанием моего существования. Я сказал своему отцу: «Нет, я не хочу входить в эти ворота. Это не школа, это тюрьма». Сами ворота и цвет здания… Это странно, особенно в Индии, тюрьмы и школы окрашены в один цвет, и те, и другие сделаны из красного кирпича. Очень сложно узнать, школа ли это или тюрьма. Возможно, кто-то решил подшутить и сделал это великолепно.

Я сказал: «Посмотрите на эту школу - вы называете это школой? Посмотрите на эти ворота! И вы здесь для того, чтобы заставить меня войти сюда, по крайней мере, на четыре года». Это было начало диалога, который продолжался на протяжении многих лет; и вы много раз встретитесь с этим, потому что он проходит через весь рассказ.

Мой отец сказал: «Я всегда боялся…», и мы стояли перед воротами, конечно, с внешней стороны, потому что я еще не позволял ему ввести себя внутрь. Он продолжил: «…я всегда боялся, что твой дедушка и особенно эта женщина, твоя бабушка, испортят тебя».

Я сказал: «Твое подозрение или страх были верны, но дело сделано и никто не может это теперь переделать, поэтому, пожалуйста, пойдем домой».

Он сказал: «Что! Ты должен выучиться».

Я сказал: «Что это за начало? Я даже не могу сказать да или нет. Ты называешь это образованием? Но если тебе это надо, пожалуйста, не спрашивай: вот моя рука, веди меня. По крайней мере, у меня будет утешение, что я не сам пошел в это ужасное заведение. Пожалуйста, окажи мне хотя бы эту услугу».

Конечно, мой отец очень расстроился, он новел меня. Хотя он был очень простым человеком, он немедленно понял, что это было неверно. Он сказал мне: «Хотя я твой отец, мне не кажется правильным вводить тебя». Я сказал: «Не чувствуй вину. То, что ты сделал, совершенно правильно, потому что пока кто-то не поведет меня, я сам не пойду туда. Мое решение — это «нет»-. Ты можешь навязать мне свое решение, потому что я завишу от тебя в еде, одежде, крове и во всем остальном. Естественно, ты находишься в привилегированном положении».

Какой вход!
– быть втащенным в школу. Мой отец никогда не простил себя. В тот день, когда он принял саньясу. вы знаете, что он сказал мне: «Прости меня, потому что я сделал тебе столько плохого. Столько, что я не могу сосчитать, и есть еще то, что я не знаю. Просто прости меня».

Поступление в школу было началом новой жизни. На протяжении многих лет я жил просто как дикое животное. Да, я не могу сказать как дикое человеческое существо, потому что нет диких человеческих существ. Только однажды человек становится дикарем. Это я сейчас; это был Будда, Заратустра, Иисус. Но в то время было правильным сказать, что на протяжении нескольких лет я жил как дикое животное. Но это намного лучше Адольфа Гитлера, Бенито Муссолини, Наполеона или Александра Великого. Я только перечисляю наихудших — наихудших в том смысле, что они думали, что являются самыми цивилизованными.

Александр Великий считал себя самым цивилизованным человеком своего времени, конечно. Адольф Гитлер в своей автобиографии «Моя борьба» - я не знаю, как немцы произносят это название — все, что я могу вспомнить — это Мейн Кампф. Это, наверное, неправильно. По-немецки это М-е-й-н К-а-м-п-ф.

Каким бы ни было произношение, это для меня не имеет значения. Для меня имеет значение то. что в своей книге он пытается доказать, что достиг статуса «сверхчеловека», для которого человек готовился на протяжении тысяч лет. И партия Гитлера, нацисты, и его раса, нордические арийцы, собирались стать «правителями мира», и это правление должно было продлиться тысячу лет! Разговор сумасшедшего - но очень могущественного сумасшедшего. Когда он говорил, вам приходилось слушать, даже его ерунду. Он думал, что является единственным истинным арийцем, а северные люди были единственной чистокровной расой. По он видел лишь сон.

Человек редко становится сверхчеловеком, и слово «сверх» не имеет ничего общего с высшим. Настоящий сверхчеловек - это тот, кто осознает все свои действия, мысли и чувства, все, из чего он сделан любовь, жизнь, смерть.

Великий диалог начался в тот день между мной и моим отцом, он продолжился и закончился в тот день, когда он стал саньясином. После этого не возникало и вопроса о каком-то споре, он покорился. В тот день, когда он стал саньясином, он плакал и прикасался к моим ногам. Я стоял, и вы можете в это поверить… как вспышка, старая школа, слоновьи ворота, маленький упирающийся ребенок, не готовый войти, и мой отец, подталкивающий его все это вспыхнуло. Я улыбнулся.

Мой отец спросил: «Почему ты улыбаешься?»

Я сказал: «Я просто счастлив, что конфликт, наконец, закончился».

По это то, что происходило. Мой отец заставлял; я сам никогда не хотел идти в школу.

Я счастлив, что меня втащили внутрь, что я не мог никогда поступить по-своему. Школа была по-настоящему ужасна - все школы ужасны, на самом деле. Хорошо создавать ситуацию, когда дети учатся, но не хорошо обучать их. Образование обречено быть уродливым.

И что же я первым увидел в школе? Первым было столкновение с учителем моего первого класса. Я видел прекрасных людей и уродливых людей, но я никогда больше не встречал ничего подобного! — я подчеркиваю это; я не могу назвать это что-то кем-то. Он не был похож на человека. Я посмотрел на своего отца и сказал: «Это то, куда ты меня притащил?»