Чтение онлайн

Но потом, на четвертый день ее попыток, случился прорыв. Она мыла посуду после завтрака, глядя на однообразную струю горячей воды и мыльную пену, и ее мысли снова ушли в себя, в привычную колею боли и обреченности. И в этот момент у нее снова зазвенело в ушах, мир поплыл, и она увидела — нет, не увидела, а скорее, ощутила — два варианта: в одном ее пальцы разжимаются, и тарелка выскальзывает, падает на кафельный пол и разбивается с оглушительным грохотом; в другом — ее хватка остается крепкой, и она ставит тарелку на сушилку целой и невредимой. Видение было мгновенным, как вспышка, длящейся доли секунды. Она среагировала чисто инстинктивно, крепче сжала фаянсовую тарелку, и через мгновение она уже стояла на сушилке, целая.

Успех был крошечным, почти смешным. Но для Анны он стал огромной, вселяющей надежду победой. Ее дар был реальным. Он существовал. И он реагировал не на силу воли, а на сильные, искренние эмоции. На боль. На отчаяние. На страх. Именно они были тем ключом, который открывал дверь в миры вероятностей.

И именно боль стала ее главным проводником и, как она с ужасом поняла, инструментом. Каждый раз, когда она позволяла себе думать о масштабе предательства Максима, о той глубокой, пронизывающей все ее существо лжи, в которой она жила, ее грудь сжималась от физической боли, и дар просыпался, болезненный, неконтролируемый, как судорога. Она видела обрывки возможных ссор, молчаливых уходов, горьких разоблачений. Она видела, как Максим, отвернувшись к окну, говорит по защищенному телефону со своим начальством, и слышала отрывки фраз: «...стабильна... полный контроль... оракул спит... угроз нет...»

«Оракул спит». Нет, черт возьми. Оракул просыпается. И он учится. И он в ярости.

Она быстро поняла, что не может позволить себе делать это дома. Слишком рискованно. Максим, с его натренированной наблюдательностью, или кто-то из его коллег, наблюдающих за квартирой, могли засечь ее странное состояние — внезапную бледность, дрожь, отрешенный взгляд. Она стала использовать для своих экспериментов ежедневные прогулки с Егоркой. Они ходили в самые отдаленные, безлюдные парки, садились на скамейку, скрытую кронами деревьев, и пока сын увлеченно копался в песочнице или гонял голубей, она закрывала глаза и пыталась направить свой зарождающийся дар не на бытовые мелочи, а на главное, на вопрос, который жёг ее изнутри.

«Где мне искать таких, как я? Кто они? Как мне их найти?»

Сначала в ответ была лишь пустота, лишь черный, непроглядный бархат неведения. Потом — калейдоскоп бессмысленных, мельтешащих образов: лица незнакомых прохожих на улице, витрины магазинов, дорожные знаки, узоры на асфальте. Ничего полезного. Ни одной зацепки.

Но однажды, когда Егорка, утомленный беготней, крепко уснул в своей коляске, а она сидела на скамейке в самом дальнем, глухом углу большого лесопарка, отчаяние снова накатило на нее с такой силой, что перехватило дыхание. Она думала о том, что, возможно, она и вправду единственная такая. Уникальный, странный, ни на что не похожий экспонат в секретной коллекции какой-то могущественной и безжалостной организации. Мысль о таком одиночестве была невыносимой, леденящей душу.

Боль, острая и жгучая, снова сжала ее горло, потемнело в глазах, и мир вокруг снова поплыл, потерял очертания. На этот раз видение было иным, непохожим на предыдущие. Она не видела вариантов будущего. Она увидела... женщину. Она стояла в просторной, светлой, залитой солнцем студии, за большим деревянным мольбертом. В ее руках были кисти и мастихин, на холсте — крупное, абстрактное полотно, полное яростных, темных, почти агрессивных мазков, где смешались глубокий синий, кроваво-красный, черный и выбеленный, грязно-желтый цвет. Женщина была лет на десять-пятнадцать старше Анны, со строгими, но удивительно красивыми, выразительными чертами лица и седыми прядями в густых темных волосах, собранных в небрежный пучок. И она смотрела. Не в пространство, а прямо на Анну. Сквозь время, сквозь расстояние. Ее глаза, темные и глубокие, были полны такой же боли, такого же безысходного одиночества и... понимания. Она что-то сказала, беззвучно, лишь губы шевельнулись. Но Анна, напрягая все свое существо, сумела прочесть по ним: «Иди. Найди меня».

Видение исчезло так же внезапно, как и появилось. Анна сидела, тяжело и прерывисто дыша, с бешено колотящимся, готовым выпрыгнуть из груди сердцем. Это была не случайная незнакомка, не плод ее воспаленного воображения. Это была одна из них. Она знала это с абсолютной, неопровержимой уверенностью. Та женщина тоже была оракулом. И она ее ждала. Она знала о ее существовании и звала ее.

Но где ее искать? «Студия». Художница. Анна огляделась по сторонам, словно надеясь увидеть ее силуэт в конце аллеи или за деревом. Конечно, нет. Но теперь у нее была зацепка. Художница. Со своей студией. Своими картинами.

В тот вечер, вернувшись домой и уложив Егорку, она с новой, жаждущей энергией принялась за поиски. Она дождалась, когда Максим уйдет в кабинет, включила свой ноутбук, активировала режим инкогнито и начала методично искать художественные студии, мастерские, арт-кластеры, галереи в их районе и в соседних. Их оказалось десятки, если не сотни. Как найти одну-единственную? Это был поиск иголки в стоге сена.

И тогда она вспомнила видение во всех его сенсорных деталях. Светлая, высокая студия. Большое панорамное окно, залитое светом. И та самая картина. Абстрактная, но не хаотичная, а несущая в себе мощный, яростный заряд, полная темных, тревожных красок. Она попыталась снова вызвать в памяти образ этой картины, сосредоточиться на ней, прочувствовать ее настроение. И тут ее взгляд упал на ее собственный планшет для рисования. Она была дизайнером. Она обладала развитой зрительной памятью и навыком воспроизводить то, что видела.

Сердце снова забилось чаще. Это была идея. Она открыла графический редактор, взяла стилус и начала, дрожащей от волнения рукой, воссоздавать ту самую, запомнившуюся ей картину. Это было трудно — образ уже начинал расплываться, стираться. Но она помнила общее настроение, композиционный строй, это хаотичное на первый взгляд, но внутренне строгое сочетание цветов — глубокий синий ультрамарин, кровавый кармин, угольно-черный и выбеленный, грязновато желтый охровый.

Она работала несколько часов, с перерывами, прислушиваясь к шагам за дверью. Наконец, у нее получилось изображение, очень близкое к тому, что она видела в видении. Оно дышало той же тревогой, той же болью и той же силой. Она сохранила файл и начала использовать функцию обратного поиска по картинкам. Сначала — ничего. Потом, после десятка вариаций запросов, добавления слов «абстракция», «современное искусство», «студия», она наконец нашла слабое, но явное совпадение. Не саму картину, а очень похожий стиль, ту же технику, то же цветовое решение. Ссылка вела на сайт небольшой, частной художественной галереи, расположенной в старом, богемном районе в центре города. Галерея называлась «Альтернатива».

Сердце у Анны заколотилось с такой силой, что она почувствовала головокружение. «Альтернатива». Слово, которое как нельзя лучше описывало самую суть ее существования, ее сны, ее видения, ее дар.

Со смешанным чувством страха и надежды она зашла на сайт галереи. Дизайн был минималистичным, строгим. В разделе «О нас» была информация о владелице. Ее звали Елена Преображенская. И там же было ее небольшое черно-белое фото. Та самая женщина. Строгая, с седыми прядями в волосах, с тем же пронзительным, уставшим, но не сломленным взглядом, который смотрел на нее из видения.

Анна нашла ее. Теперь перед ней вставала новая, не менее сложная задача: придумать, как встретиться с ней, не вызвав ни малейших подозрений у Максима и его всевидящей службы.

– --

Видения, тем временем, продолжали посещать ее, становясь все чаще и отчетливее, всегда возникая на гребне волны боли или острого отчаяния. Она видела, как Максим и Артем спорят в каком-то казенном, лишенном уюта кабинете со стенами цвета хаки. Она слышала обрывки их напряженного диалога: «...ты рискуешь всей многолетней операцией!», «...она не игрушка, ее нельзя просто...», «...приказы есть приказы, агент «Зефир», не забывай, кто тебе дал шанс...». Она видела начальника Максима — того самого генерала Орлова, человека с ледяными, как у рептилии, глазами и жестким, словно высеченным из гранита лицом. Он сидел за огромным столом и смотрел на ее увеличенную фотографию на мониторе, и его тонкие губы произносили: ««Сирена» должна петь для нас. И только для нас. Включите протокол усиленного наблюдения».

Каждое такое видение отнимало у нее огромное количество сил, оставляя после себя изматывающую головную боль, тошноту и чувство полнейшего опустошения, как после тяжелой болезни. Но она заставляла себя собирать эти обрывки, как драгоценные осколки, складывая их в копилку своего знания. Она узнавала врага. Она начинала понимать его структуру, его мотивы, его страхи. Они боялись ее. Боялись того, чем она могла стать.

Однажды ночью ее разбудил испуганный, пронзительный крик Егорки. Она мгновенно вскочила с кровати и побежала в его комнату. Он плакал во сне, ворочался — ему приснилось что-то страшное. Она взяла его на руки, стала укачивать, шепча бессвязные, успокаивающие слова, и чувствовала, как ее собственное сердце разрывается на части от любви и боли. Ее сын. Его чистая, маленькая жизнь тоже была вплетена в эту удушающую паутину лжи. Он был заложником.