Чтение онлайн

—Спасибо, — ответила Анна, заставляя свои губы растянуться в подобие улыбки. — Мы стараемся.

—Максим отзывается о вас очень высоко. Говорит, вы очень хорошая мать. И образцовая жена.

В его словах не было ни капли комплимента или тепла. Это была сухая, отстраненная констатация факта. Полевой отчет о состоянии объекта.

—Он мне тоже хороший муж, — выдавила она, чувствуя, как по ее спине, под тонкой кофточкой, ползет холодный, липкий пот. — Лучший.

Виктор медленно, будто с трудом, кивнул, его взгляд стал еще более пристальным, тяжелым.

—Вы выглядите уставшей. Сильно. Все в порядке? Не заболели?

Вопрос прозвучал как формальная, вежливая забота, но Анна, настроенная на его волну, уловила в нем отчетливую нотку профессионального, служебного интереса. Проверка на отклонение от нормы. Тест на стабильность.

—Просто хлопот много, предпраздничных. Спасибо, что беспокоитесь, — она сделала глоток из своего бокала с водой, чтобы смочить пересохшее горло.

В этот момент, словно по сигналу, вернулся Максим с подносом, полным стаканов. Его взгляд, быстрый и цепкий, скользнул между ней и Виктором, но его лицо осталось абсолютно невозмутимым, лишь в уголках губ заплясали знакомые ей морщинки — его версия улыбки.

—Виктор, не хочешь помочь донести? Там еще салат остался.

—Конечно, — агент поднялся с кресла с легкостью, не свойственной его грузной фигуре, и беззвучно последовал за ним на кухню.

Анна осталась одна в гостиной, прислонившись к косяку двери и пытаясь унять предательскую дрожь в коленях. Этот короткий, ничего не значащий для постороннего уха разговор был для нее настоящей пыткой, проверкой на прочность. Она поняла, что Виктор — не просто коллега или подчиненный Максима. Он был надзирателем более высокого уровня. Возможно, он курировал и контролировал самого Максима, агента «Вулкана». Над тюремщиком был старший тюремщик.

– --

Торт со свечами, всеобщее задувание, аплодисменты, щелчки фотоаппаратов. Анна снимала все на видео, как любая любящая, современная мать, и ее лицо сияло искусственной, тщательно выстроенной радостью. Егорка, разгоряченный, раскрасневшийся и абсолютно счастливый, забрался к Максиму на колени, обвил его шею ручками и прижался к его груди.

— Папа, ты самый лучший! — прошептал он, и в его голосе была такая безоговорочная любовь и доверие, что у Анны снова сжалось сердце.

Максим прижал сына к себе, закрыл глаза на секунду, и когда открыл их, то посмотрел на Анну через стол. Его взгляд был полон той самой, глубокой, бездонной нежности, которая всегда заставляла ее таять. И в этот самый миг, несмотря на всю свою боль, ярость и знание страшной правды, Анна на долю секунды усомнилась. А может, она все неправильно поняла? Перевернула с ног на голову? Может, это какая-то ужасная ошибка, чудовищное совпадение? Ведь этот человек, так крепко и нежно держащий их сына, не мог быть абсолютным, законченным монстром. Он любил Егорку. Это она чувствовала наверняка, это нельзя было подделать.

Но потом, как холодный душ, ее окатило воспоминание — строчка из отчета, выжженная в памяти: «Потомство — ключевой дополнительный фактор стабилизации объекта и эффективный рычаг давления на «Сирену» в случае проявления нестабильности или неподчинения». И все сомнения испарились, не оставив и следа. Его любовь к сыну, какой бы настоящей она ни была, была вписана в план. Или, что было еще чудовищнее, она была настоящей, но это ни на йоту не мешало ему использовать ребенка, их общего сына, в своих служебных, бесчеловечных целях. И то, и другое было одинаково ужасно и не простительно.

После торта и вручения подарков Ира и Сашка, немного уставшие, стали собираться. Виктор ушел почти сразу после застолья, сославшись на неотложные дела, как и предупреждал. Наконец, дверь закрылась за последним гостем, и в квартире воцарилась оглушительная, давящая тишина, нарушаемая лишь ровным, безмятежным дыханием спящего Егорки, которого, утомленного и довольного, уложили в кровать после долгого, насыщенного и эмоционального дня.

Анна стояла на кухне, залитой желтым светом люстры, и механически, почти автоматически мыла посуду, расставляя чистые тарелки на сушилке. Она чувствовала его приближение, прежде чем он тихо вошел и снова обнял ее сзади, прижавшись щекой к ее спине. Она замерла, и кусок мыла выскользнул из ее онемевших пальц и с глухим стуком упал в раковину.

— Ну что, выжили, командир? — тихо, с легкой усталостью в голосе спросил он, целуя ее в висок через волосы.

—Да, — ее голос прозвучал хрипло и отдаленно. — Он был счастлив. Это главное. Это единственное, что имеет значение.

— Это главное, — согласился он, и в его голосе прозвучала неподдельная нежность. Он мягко повернул ее к себе, заглянул в глаза. Его взгляд был мягким, уставшим, но невероятно внимательным, изучающим. — А ты? Ты счастлива, Аня?

Вопрос повис в воздухе между ними, налитый ядом, фальшью и невысказанной болью. Она смотрела в его серые, такие знакомые и такие чужие теперь глаза — глаза человека, который построил и затем разрушил ее мир. Глаза человека, которого она все еще, черт возьми, по какому-то извращенному инерцией чувству, любила. И ненавидела себя за эту любовь, эту слабость.

Она подняла руку, медленно, будто против воли, и коснулась его щеки, его легкой, колючей щетины. Жест был внешне нежным, ласковым, но внутри нее все кричало, рвалось и металась в поисках выхода.

—Конечно, счастлива, — прошептала она, глядя прямо в его глаза, в эту бездну лжи. — У меня есть ты. Есть Егорка. Есть наш дом. Что еще для счастья надо? Больше ничего.

Она встала на цыпочки и быстро, почти торопливо, поцеловала его в губы. Коротко, сухо, боясь, что не выдержит и секунды больше этого прикосновения, этого вкуса предательства. Этот поцелуй был самым трудным, самым отвратительным и самым циничным действием в ее жизни. Он был пеплом, ложью и смертью.

Он, казалось, удовлетворился ее ответом. Он улыбнулся, той самой, редкой, преображающей все его лицо улыбкой, которая раньше заставляла ее сердце трепетать и летать.

—Пойду, проверю, как там наш именинник. Укрыт ли, не раскрылся ли.

Он ушел в сторону детской, и Анна снова осталась одна посреди ярко освещенной, сияющей чистотой кухни. Она вытерла мокрые, дрожащие руки о полотенце и вдруг заметила, что ее собственный мобильный телефон лежит на столе. И рядом с ним — его служебный, защищенный, матово-черный телефон, который он, видимо, вынул из кармана, когда доставал платок или ключи, и забыл.

Сердце у нее заколотилось с такой силой, что она почувствовала его стук в висках. Возможность. Маленькое, приоткрывшееся окно в его настоящую, непарадную жизнь. Ключ.

Она бросила взгляд в сторону коридора. Оттуда доносились тихие шаги, скрип паркета. У нее было несколько секунд. Меньше минуты.

Она, почти не дыша, схватила его телефон. Экран был заблокирован. Темный, безжизненный. Она попробовала ввести дату рождения Егорки — безуспешно. Его собственную дату рождения — та же история. Отчаяние, острое и холодное, накатывало волной. И тут ее осенило. День, когда он сделал ей предложение. Тот самый вечер на кухне, с чаем и гиацинтами. Тот день, когда он сказал «Давай поженимся».

Дрожащими пальцами она ввела цифры. Экран ожил, засветился холодным синеватым светом.

Ее руки задрожали еще сильнее. Она быстро, почти вслепую, пролистала меню. Сообщения. Большинство диалогов были либо пусты, либо зашифрованы, состояли из непонятных наборов букв и цифр. Но в самых последних, в блоке «Входящие», она нашла то, что искала. То, что подтверждало весь ее кошмар.

Вулкан: Задание выполнено. Объект «Сирена» стабилен. Праздник прошел без инцидентов и внештатных ситуаций. Настроение объекта в пределах прогнозируемой нормы.