Чтение онлайн

Орлов: Принято. Подготовьте отчет по реакции объекта на возможное появление агента «Зефир» в ближайшее время. Необходима оценка остаточных эмоциональных связей.

Агент «Зефир». Артем. Значит, его появление в той кофейне, его жалобы на Ольгу, его попытки извиниться, его потерянный вид — все это тоже не было случайностью? Все было тщательно спланированной инсценировкой, проверкой, этапом задания?

Холодный, пронизывающий до костей ужас сковал ее. Они не просто наблюдали. Они играли с ней, как кошка с уже пойманной мышкой. Проверяли ее реакции на раздражители. Изучали ее эмоциональный фон, ее привязанности, ее слабости.

Она услышала его шаги в коридоре, уже ближе. Быстро, на ощупь, она очистила историю просмотра, вышла из меню, положила телефон точно на то же место, откуда взяла, и отвернулась к раковине, делая вид, что продолжает наводить порядок, ее спина была напряжена, как струна.

Максим вошел на кухню.

—Спит, как сурок. Вырубился сразу, даже сказку не успел попросить.

—Не мудрено, — она не оборачивалась, боясь, что он увидит в ее глазах отражение только что прочитанного ужаса, заметит испарину на лбу. — Столько эмоций за день.

Он подошел к столу, взял свой телефон, на мгновение задержал на нем взгляд, словно проверяя, потом сунул его в карман штанов.

—Ань, спасибо тебе за сегодня. За все. Ты — мое счастье.

Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова, боясь, что голос ее подведет. Она слышала, как он ушел в кабинет. Вероятно, писать тот самый отчет о «стабильности объекта».

Анна закрыла глаза, прислонившись лбом к холодной, гладкой поверхности кухонного шкафчика. Теперь она знала наверняка. Она была под постоянным, тотальным, многоуровневым наблюдением. Ее каждое действие, каждое слово, каждая эмоция анализировалась, фиксировалась и подавалась в отчетах. Артем был частью системы. Виктор наблюдал за наблюдателем. Максим... Максим был ее главным тюремщиком, ее персональным смотрителем в этой золотой клетке.

Но в этом ужасающем, окончательном осознании была и странная, холодная, почти безумная сила. Теперь она знала правила игры. Пусть и не все. Она знала, что ее враги — не абстрактные злые силы, а конкретные люди, с именами, лицами, служебными позывными. И один из них, самый главный, сидел в соседней комнате и писал на нее донос.

Она выпрямилась, вытерла с лица предательские слезы, которых даже не почувствовала, и посмотрела в черное, как чернила, окно. Наступал вечер. Город зажигал тысячи огней, каждый — в чьем-то доме, чьей-то жизни. Где-то там, в этом огромном, безразличном городе-лабиринте, были другие? Другие, как она? Другие «объекты»? Другие «оракулы», живущие в своих собственных, прекрасно обустроенных клетках?

Она не знала, как их искать, с чего начать. Но она должна была попробовать. Она не могла больше жить в этой клетке, пусть и самой красивой и уютной на свете. Она должна была найти способ выбраться. Для себя. Для сына.

Первым делом нужно было понять, что же, в конце концов, значит это слово — «оракул». Она вспомнила свои сны. Яркие, болезненные, ощутимые видения альтернативных реальностей, несбывшихся жизней. Это и была ее сила? Та самая, которую они так хотели контролировать, подавить, «стабилизировать»? Может, именно эти сны и делали ее ценной? Или опасной?

Она решила начать с малого, с того, что было в ее силах. С завтрашнего дня она будет вести дневник. Но не в компьютере или телефоне, которые могли быть под колпаком, а по-старинке, в обычной бумажной тетради, которую она спрячет в самом неожиданном месте. Она будет записывать все, что покажется ей странным. Все сны, в мельчайших деталях. Все «случайные» встречи, взгляды незнакомцев на улице, необъяснимые помехи в телефоне. Она будет анализировать, искать закономерности, пытаться понять логику их действий.

А еще... еще она должна была найти способ выйти из-под их тотального контроля. Не дать им понять, что она что-то знает, что маска с нее сорвана. Она должна была стать идеальной, безупречной актрисой в этой гротескной пьесе под названием «Ее жизнь». Играть роль счастливой, любящей жены и матери так виртуозно, так естественно, чтобы ни у кого, даже у самого проницательного Виктора, не возникло ни тени сомнения в ее «стабильности».

Она посмотрела на плотно закрытую дверь кабинета, за которой сидел ее муж. Ее враг. Ее тюремщик. Ее любовь и ее боль.

«Хорошо, — подумала она с ледяным, пустым спокойствием, в котором уже не было ни страха, ни сомнений. — Вы хотите играть в тени? Будем играть. Но правила, господа, отныне устанавливаю я. И я еще покажу вам, на что способен ваш «неактивный оракул»».

Она глубоко вдохнула, расправила плечи, стряхнув с себя оцепенение, и пошла в гостиную. Она должна была проверить сына. Убедиться, что он спит спокойно, что ему не снятся кошмары. Что он, ее мальчик, в безопасности. Пока.

А потом... потом она начнет свое собственное, тихое расследование. Тени начали сгущаться вокруг нее еще гуще, и теперь она сама должна была научиться двигаться среди них. Невидимой. Бесшумной. Опасной. Тенью среди теней.

Прошла неделя после дня рождения Егорки. Семь дней, которые растянулись для Анны в бесконечную, изматывающую пытку. Она жила как в густом, тягучем кошмаре, где каждое утро начиналось с одного и того же осознания — тяжелого, свинцового, как гиря на сердце, напоминания: все, что ты считала своей жизнью, любовью, счастьем — от начала и до конца являлось тщательно срежиссированной ложью.

Но ее тело, вымуштрованное годами рутины, продолжало функционировать на автомате. Оно выполняло привычные, отточенные до мелочей ритуалы: приготовление завтрака, кормление Егорки, игры с ним в его комнате, залитой утренним солнцем, работа над дизайн-проектами за планшетом, вечерний ужин, разговоры с Максимом о его «работе» и ее «проектах». Но внутри нее была лишь выжженная, звенящая пустота. Она смотрела на мужа и видела не любимого человека, а агента «Вулкана» в его самой успешной ипостаси. Она слушала его рассказы о «совещаниях» и «полевых выходах» и слышала за ними сухие, лаконичные шифровки и служебные отчеты. Она чувствовала его прикосновения, его поцелуи, его объятия и ощущала на своей коже не нежность, а холодную, отточенную расчетливость, часть рабочего алгоритма по поддержанию «стабильности объекта».

Она стала виртуозной, безупречной актрисой. Ее улыбки появлялись ровно в те моменты, когда этого следовало ожидать. Ее забота о Максиме и Егорке была настолько естественной и всеобъемлющей, что могла бы служить учебником для молодых жен. Ее любовь, которую она изображала, была настолько убедительной, что порой, в самые темные минуты одиночества, она и сама почти начинала верить в этот тщательно выстроенный спектакль. Но затем маска падала, и она оставалась наедине со всепоглощающей, рвущей душу на части болью и немой, яростной яростью, не находившей выхода.

Именно в эти минуты отчаяния она и начала вести свой тайный дневник. Не в компьютере или телефоне, которые наверняка были под колпаком, а по-старинке, в старой, потрепанной тетради в синем узорчатом переплете, которую она нашла на самой дальней полке и спрятала на дне ящика с зимними вещами, под стопкой свитеров. Она записывала в нее все. Сны, которые стали возвращаться с пугающей регулярностью — но теперь это были не красивые, тоскливые альтернативы, а обрывочные, тревожные, порой пугающие образы, полные символов, которых она не понимала. Она скрупулезно фиксировала маршруты своих ежедневных прогулок с Егоркой, отмечая в уме, а потом занося в тетрадь номера и марки машин, которые, как ей казалось, встречались им слишком часто. Она записывала странные, на первый взгляд невинные фразы, оброненные Максимом, которые теперь, просвеченные рентгеном нового знания, звучали как закодированные команды или проверочные зонды: «Ты сегодня какая-то задумчивая» (проверка эмоционального состояния), «Тебе не кажется, что пора сменить обстановку?» (тест на лояльность и желание перемен), «Ира звонила, спрашивала, не хочешь ли съездить с ней на шоппинг» (проверка социальных контактов).