Проделки Лесовика
Шрифт:
— Потому, что ты сейчас и на человека не похож. Я имею в виду человека с нормальным ростом. Подумай сам, как бы ты встретился с родителями?
— И правда… Что же мне делать? — спросил Юрка упавшим голосом. Оказаться в таком виде перед родителями было немыслимо. Он представил себе, как отец возьмет его на ладонь, будто какого-нибудь жука… Нет, это невозможно. Лучше умереть!
— Надежда только на Лесовика, — сказал муравей. — Он тебя уменьшил, пусть сам и возвращает тебе прежний вид.
— Но кто его заставит? — спросил мальчишка и махнул рукой. Это был жест, полный безысходности.
На поляну от лесной яблони они возвращались другой дорогой. Забрались в такие травянистые дебри, что Юрка спросил муравья, не заблудились ли они? Муравей ухмыльнулся и сказал, что с муравьями такого никогда не случается.
— Я приведу тебя к медвежьему уху. Есть такое растение с большими и пушистыми листьями. Знаешь?
— Слышал, — сказал Юрка. — Оно цветет желтым.
Нижние листья медвежьего уха стлались прямо по земле. Они же были и самые крупные, потому что все последующие мельчали и возле цветочных метелок были совсем крохотные. Когда Юрка ступил на нижний лист, он воскликнул: «Похоже на одеяло из верблюжьей шерсти!» На листке покачивался опавший желтый лепесток. Юрка прошел по пружинящим волоскам и уселся на лепесток, будто в кресло.
— Тебе здесь нравится? — спросил муравей.
— Очень! — сказал Юрка. — Самая уютная гостиная в мире!
— А я не люблю ползать по этим листьям!
Муравью по мохнатым листьям медвежьего уха передвигаться было нелегко. Он застревал в тонких, длинных и вместе с тем упругих волосках. Но к Юрке он все же добрался и уселся рядом.
— Здесь хорошо читать стихи. Если хочешь — прочитаю, — сказал муравей. — Своим сородичам я не читаю. Не поймут.
— Не поймут или не оценят? — переспросил Юрка.
— И то и другое. Я, кажется, тебе говорил, что меня хотели выбраковать, когда обнаружили у меня склонность к художественному творчеству.
— Читай. Я с удовольствием послушаю, — сказал Юрка.
Муравей вскинул голову и закатил глаза:
На вырубке, где жесткий вейник Под знойным ветром шелестит, Уже который год стоит Наш дом, наш славный муравейник. А в нем с утра и дотемна Кипит работа, занят каждый. Важнее утоленья жажды, Наверно, муравью она. Мураш ее не выбирает, Ни с кем о ней не рассуждает, В нее он вовсе не влюблен — С рожденья к ней приговорен. Трудолюбивый, шустрый гном, Сравненье с ним и людям лестно, Он с детства знает свое место, Не помышляя об ином. Но вот чего я не пойму, И что меня всегда смущает: Никто никем не управляет, А все подчинены — кому? Какой находчивый Солон Для нас придумывал закон Так, что его нельзя нарушить! Кто программировал нам души?! Сообщество без иерархии — Ему не стать ничьей мечтой. Не диктатура, не анархии, не демократия… Но что?!Муравей покосился на Юрку. Юрка сказал: «Хорошие стихи. Волнуют. Правда, есть некоторые противоречия».
— Какие? — спросил муравей.
— Ты пишешь о сообществе без иерархии. А между тем в муравейнике есть и Матерь-повелительница, и совет маститых.
— Верно. Однако, Матерь называется повелительницей по древней традиции. Да и маститые никем не управляют. Толкутся вокруг Матери, занимаются болтовней, но кое-кто высказывает и дельные вещи… А вообще над твоим замечанием я подумаю.
Над краем листка показались тонкие муравьиные усики-антенны, затем появилась и лобастая голова. Это был Маститый № 3.
— Вот вы где! Насилу нашел! — воскликнул он дребезжащим голосом, поскольку пребывал в преклонном возрасте. — Ну, как дела? Что невесел, мой дорогой соплеменник?
X-Девятый смутился, как иногда школьник смущается перед учителем.
— Я случайно подслушал твои стихи. Недурно, недурно. «Не диктатура, не демократия, не анархия», значит?
— А что? — спросил Юрка.
— Машина, любезный. Машина!
Поэт подумал, что если среди муравьев появляются нестандартные типы, вроде его самого и Маститого № 3, значит, механизм наследственности дает осечку. Надо, решил Х-Девятый, продумать, это к счастью, или, может быть, к несчастью? Наверное, к счастью. Ведь на свете нет ничего мудрее Природы, ибо все живущее рождено ею.
Маститый № 3 некоторое время сидел молча и смотрел в небо.
— Что ж, друзья, посидели, отдохнули, а теперь — за дело. Пора возвращаться в муравейник. Ты, дорогой наш гость, избавишь нас от Ломехузы и — скатертью дорожка.
— Хорошо, — ответил Юрка, — попытаюсь. — Он встал, и поднял свою дубинку. Маститый ушел вперед. Х-Девятый — за ним, а Юрка поплелся сзади. Ему не хотелось возвращаться в муравейник, очень не хотелось, да только слово надо держать, иначе грош тебе цена.
В зарослях терна они пошли в обход странной копны. Муравьи не обратили на нее внимания, но Юрка удивился — копна вроде как дышит. Пригляделся, зашел с другой стороны. Заяц! Притом плачущий!
— Что случилось? — участливо спросил мальчишка. — Почему ты весь в слезах?
— Горе у меня, — ответил тихо заяц. — Большое горе.
— Какое еще горе?
— Умер мой братишка, — пояснил заяц, и слезы пуще прежнего полились из его глаз. — А ведь я вчера предупреждал его: не ходи на капустное поле, его обработали метилнитрофосом. Не послушался. Теперь лежит бездыханный! — заяц закрыл глаза лапами, покачиваясь в безутешной скорби.
— Да, это большое горе, — согласился Юрка, которому стало жаль страдающего зайца, — но что случилось, то случилось. Слезами горю не поможешь.
— Верно, друг, — сказал заяц. — Все верно. Да я уже не только по братишке горюю. Горюю по всему нашему заячьему роду. Трудно нам приходится — раньше донимали только хищники да охотники, а тетерь вот и химия против нас. Против химии мы бессильны. Тут нас ноги не спасут. Боюсь, что в недалеком будущем люди о нас будут судить только по чучелам в охотничьих магазинах.
— До этого дело не дойдет, — возразил Юрка. — Как только зайцев станет мало, их тут же занесут в Красную книгу и начнут охранять.