Чтение онлайн

Роттенфюрер, захлёбываясь от напряжения, переводил. «Русские поселяне» слушали, негромко переговариваясь. Они трясли морщинистыми подбородками и кадыками. Речь Вильсберга, было видно, не вызвала у них особого энтузиазма. Ещё бы! В книге Альфреда Розенберга «Миф ХХ века» славянские народы названы неполноценной расой. Их количественный ценз необходимо было снизить путём отбора и уничтожения голодом, болезнями, массовым истреблением. Если в частях вермахта «Правила ведения войны на Востоке» иной раз даже не зачитывались по своеволию иных генералов и фельдмаршалов, то в частях «Альгемайне СС» это делалось в обязательном порядке. Всех русских, что не представляли ценности в смысле рабочей силы, исключая специалистов-техников, включая учёных и инженеров, необходимо было помещать в концентрационные лагеря, где их число заметно сократил бы изнурительный физический труд. Самых слабых, больных и немощных, включая стариков и умалишённых, согласно инструкции рейхсфюрера по частям СС и полиции вообще надлежало ликвидировать. Та же участь ожидала молодых и здоровых, что принадлежали к интеллигенции, являясь людьми «свободных профессий». Как-то: художники, писатели, поэты. Их разлагающие идеи, что были навязаны миру еврейской плутократией, необходимо было выжигать огнём и уничтожать мечом, как бы это сказал кайзер Вильгельм. Называлось это тонко – «сутанизацией». Но смысл-то был ясен! Удивляло другое. Отчего фюрер так беспощаден к русским? Сколько стратегического сырья и продовольствия получил рейх с августа 1939-го из России! Эшелоны, гружённые углём, пшеницей, марганцевой рудой и никелем так и шли через Буг и Прут. В то время как французы и англичане не отправили Германии ничего и не пожелали продолжить Мюнхенский пакт, их не предписывалось сокращать как неполноценную расу.

Сам Вильсберг в тайне души был против физического истребления русских. Фюрера явно втянули в войну со Сталиным, чтобы люфтваффе прекратило сыпать бомбы на Лондон, Ливерпуль и Ковентри. Англичашкам до гробовой доски стало невмочь терпеть эти ночные сирены, пробежки до бомбоубежищ и вид утренних дымящихся руин. Германию, правда, также бомбили. Но помощь из России была как нельзя кстати. Она восполняла все потери. Её бы продолжать и продолжать. А главное – не воевать на два фронта, как считал сам фюрер…»

***

Михаила подбросил с кровати сигнал сотового телефона. За окнами колыхались ветки, и желтовато лила свет на выступающий асфальтированный квадрат дороги мачта освещения. На ней, растянутый до другого железного столба стысячесвечной лампы, трепетал наполовину сорванный оранжевый баннер. А сотовый, мигая зеленовато-синей, подсвеченной изнутри клавиатурой и экраном, сиял как рождественская ёлка. О, чёрт… прости, Господи, кого это в такую… нет, до «рани» далековато. Часы на «видике», оставшимся в память о лихих 90-х, высвечивали 3-15. Ночь на дворе. Неужто…

– Алло, немцы! – гаркнул он спросонья в мембраны сотового, надавив соответствующую клавишу. – Отче наш, иже еси…

– Свои-свои, Мишаня, - скороговоркой пустился причитать знакомый голос. – Ты бы в окошко выглянул. Я прямо под ним. У проезжей части.

Поймав истечение родной энергии, что молниеносно прошла через лоб, Миша осторожно прополз на локтях к окну. Благо, что кровать стояла вплотную, и это не сложно было сделать. Отвернул краешек занавески. Так и есть… О, Санта Мария! Святая Матерь Божья! На влажных цветных плитках, прозванных в народе в честь нового мэра «колодяжками», стоял в светло-серой куртке с откинутым капюшоном на меху ответсекретарь корпункта «Великой России» в Сочи. Платон Ильич, собственной персоной. Как говорится, картина Репина. Приплыли…

Вдобавок ко всему стоял он там ни один. Рядом вертелся на поводке здоровенный чёрный дог. Сминая лапами кусты, собака что-то тщательно вынюхивала. Время от времени, поднимая одну из задних конечностей, картинно справляла естественную надобность.

– Платон Ильич, миленький вы мой, как я вам рад! – фальшиво удивляясь заметил Михаил, уже окончательно прейдя в себя. После того, как душа окончательно приземлилась в бренном теле, осторожно поинтересовался: - Для общего развития, моего и своего, скажите: который час?

Платон Ильич, чему-то радуясь, помахал обеими руками. Той, где зажат был длинный поводок, ему удалось хуже. Но собаке это ничуть не помешало.

– Ты об этом что ли? – виновато загудел он в микрофон своего и Мишиного телефона. – Миш, а Миш! Выходи, пожалуйста. Худо мне, худо. Виноват я пред тобой сильно. Жутко виноват. Мне покаяться пред тобой надо. Пасть на колени…

– Вы сколько пили? – не унимался Миша.

– Ей-ей, ни в одном, как на духу! Вот тебе истинный крест.

Платон Ильич рухнул чистыми брюками на мокрую тротуарную плитку. Размашисто стал креститься. Слева на право. Затем - справа на лево. И наоборот. Проезжавшая по дороге одинокая белая иномарка неопределённо вильнула.

– Вы католик или православный? – Миша едва давил смех.

Вместо ответа Платон Ильич вынул из-под полы бутыль какой-то фирменной водки. Выставил её перед собой на плитку.

– Знаете что – идите-ка вы в баню. Пусть пёсик ваш помоется,- сказал Миша сквозь смех и отключился.

Лёжа на животе, он украдкой продолжал смотреть за происходящим. Платон Ильич предпринял колоссальные попытки набрать его номер, который с тех пор не изменился. Но это у него не вышло. Он некоторое время, заметно пошатываясь (встал с колена на одну ногу), тыкал пальцем клавиатуру. Затем оставил эту деятельность. Поднёс святящуюся коробочку с откинутой серебристой крышкой. Стал трясти её перед ухом, что-то приговаривая. Дог, наблюдая это, протяжно залаял, адресуясь к мачте с уже начисто сорванным баннером. Вскоре окно, напротив, со звоном невыпавшего стекла раскрылось. Голос старушки Марьи Потаповны, что была активистом совета местного самоуправления, и ветераном Великой и Отечественной, оборонявшей Северный Кавказ в одном из партизанских отрядов, протяжно заголосил: «Ишь, фашист, какой! Иди, давай отсюда, проклятый! А той сейчас сына кликну. А то! Не посмотрю, что с собакой явился. Срёт и ссыт куда попало. И все под нашими окнами. Ссы там, где живёшь, проклятущий! Так что иди отсюда. Топай, давай…»

Миша встал. Прошёлся по комнате, не включая света. Затем упал и отжался раз двадцать. Попеременно: на ладонях, кулаках и пальцах. Немного подумав, открыл страничку «сообщения». Отправил на номер Платона Ильича: «Я вас ни в чём не виню. Если обидел, извините». Хотел дописать «с уважением», но не стал этого делать. Почувствовал – так будет не искренне.

В ту же минуту вспыхнул свет люстры. На пороге комнаты стояла мать, щурясь от сна. В руке она сжимала Библию. Позади виднелся отец, испуганный и удивлённый одновременно.

– Мы думали, ты спишь, сынок, - начал он. – А ты, оказывается…

– Да ему его Ира звонила, наверное, из Москвы, - успокаивающе шепнула мать. – Не пугайся, отец. Кто где гуляет. Молодые друг друга контролируют. Пошли…

Мишу больно задели предпоследние слова. Особенно в области «друг друга». Они не звонили друг другу уже неделю. С тех пор, как произошло убийство Воронова. Ему нестерпимо захотелось набрать её номер, но он лишь закусил губу. Зашептал молитву Ангелу-Хранителю. Затем произнёс «оум», что было созвучно «аминь», и означало первозвук или первое слово. «В начале было слово, и это слово был Бог». Такую «эсэмэску» он отправил ей на этот раз. С тех пор он отправил уже десять писем. Только все они звучали одинаково: «Целую, люблю. Твой».

А ещё ведь сон надо досмотреть, подумал, натягивая одеяло до подбородка. Только странный какой-то. Ни тебе Тэолла…

***

«…По изломанной каменистой дороге двигался всадник, закованный в доспехи. Он смотрел на мир сквозь прорези железной маски. Он видел вокруг себя лишь одни каменистые россыпи. Они тускло синели в свете серебристой луны. По краям дороги высились громоздкие шесты с человеческими и иными костями. Они как бы рассматривали всадника. Это навевало на него зловещие размышления. Вдали, над чёрными очертаниями холмов, обступивших местность со всех сторон, полыхало неизвестного происхождения зарево, что закрывало полнеба.