Чтение онлайн

Эрлан вскочил и отошел к стене, вернулся, замер, поменявшись лицом.

– Вздор. Нет, вот увидите, такого быть не может.

– А ферто поро мортер оро, – повторил советник.

Эрлан опять покачал головой решительно не желая верить. Подошел к жене, склонился:

– Эя, голубка, зачем тебе это надо? Зачем эти фантазии. Ты понимаешь, что говоришь?

– Я все прекрасно понимаю.

Перевел Самер и вздохнул – делааа. Его друг – сука конченная, его подруга – дочь полного скота и упыря, который гонял их по полям и лесам, вырезал весь цвет нации, уничтожил его семью и чуть не убил самого.

"Весело". Какой там "форте поро" – полный портер.

Нет, Эра конечно не в ответе за папашку, но в ответе за то, что признает этого гниду.

Всерьез свихнулась или не рассмотрел ее как и Вейнера? На первое больше похоже.

И усмехнулся криво – зато ясно чего так спешила про Эрлана отстучать. Ну, понятно, как дочери конченного… нормальных воспринимать ей не в мочь.

"Яблоко от яблони недалеко падает. А что откатилось – сорта не меняет".

Ну, вот, кажется, от команды никого и не осталось.

Эрлан долго смотрел на жену, все больше замыкаясь и словно умирая, и вот, погладил ее руку, чуть касаясь и словно прощаясь. Развернулся и вышел из комнаты. От тихого хлопка вздрогнул Лири и ниже склонил голову Самер. Эхинох с печалью посмотрел вслед мужчине и тяжело вздохнул.

– Кажется ты добилась, чего хотела, – заметил сухо девушке. И вышел за Лой.

Страж осуждающе глянул на светлую и тоже покинул комнату.

Эя закрыла глаза – ей захотелось умереть, до того стало тошно. Но смерти придется подождать – для начала жизнь должна расставить все на свои места.

Самер ушел последним, но недалеко – Вейнер преградил дорогу.

– Что там произошло? Все как с похорон уходят.

Сабибор хотел послать его к чертям, и даже рот открыл, но передумал. Посмотрел нехорошо и с нескрываемой желчью выдал:

– Можешь теперь целоваться со своей Лайлох хоть в десна и трахать хоть на площади. Эрлан вряд ли к ней вернется.

Шах качнулся в сторону комнаты, но на грудь легла ладонь друга:

– Только, прежде чем обнять свою… обалденную, знай, что именно ее папаша лишил тебя мамы, папы, братьев, заодно устроив небольшой геноцид в масштабах одной маленькой планетки – этой.

И с оскалом похлопав ему по груди, ушел не оглядываясь, Вейнера как припечатало – стоял – ни туда, ни сюда двинуться не мог.

Эрлан поднялся на верхнюю площадку башни и встал у края, подставляя лицо ветру, жмурился на закат, отдаваясь наступающей прохладе. Ветер трепал волосы, оглаживал рубаху облепляя ею тело и казалось, взмахни руками и полетишь…

Вот только мысли к земле притягивали, тяжелы были думы.

Перед глазами была Эйорика, и на губах все тлеет тот первый поцелуй у стен разрушенного дейтрина, словно это было вчера. Тогда он начал жить… не зная, что строит свое счастье на костях и крови, целует ту, чей отец как раз и превратил дейтрин в развалины, а жизнь в существование.

И что теперь делать? Как выкинуть ее из сердца, если и двадцать лет разлуки не помогли?

Если б она отказалась от Эберхайма…

Что это изменит? Он-то теперь знает, кто она. Да, есть сомнения, но даже, если выдумала – зачем было причинять такую боль, настаивать на возмущающим разум любого нормального? И если бы помутилась рассудком – но взгляд был разумным, осознанным, твердым. Эрлан видел его сейчас, как будто так и продолжал смотреть в глаза Эрики.

И видел, как падает отец, его голова летит к телу мертвой мамы.

И видел Эйорику, что потягивается нагая, смотрит из-под полуопущенных век, загадочно улыбаясь, горячая, нежная…

Все кончено. Сложилось: Майльфольм – Эберхайм – Эйорика. Первому сохранили жизнь специально – Этан умен и хитер и знал, как выманить девушку. На стража точно поведется, послушает его. И скала совпала – там Эберхайму никто не помешал бы увидеть дочь и сообщить ей кто она. И видимо достаточно веские привел аргументы, что поверила.

Интересно, он пытался ее спасти или было наплевать, что сорвалась и падает?

И головой качнул – не верилось. Эя дочь Эберхайма – звучит как нечто кощунственное и запредельное, бредовое. Несовместимое. И все же… он был почти уверен, что знаки рода Эберхайм, не стать последний изгоем, проступили бы на челе девушки. Эрлан достаточно узнал ее, чтобы сложить очевидное. В ней чувствовалось право, закрытое, как дверца, а он понять не мог что это. Ответ же прост – отце лишен и дочь войти не сможет. Нет, тот еще, наверное, что-то может. Да может точно – обращаться. Шердан погиб раньше, чем закончил изъятие права.

И кстати это подтверждает тоже слова Эйорики. Эберхайм мог здесь появиться, обратившись, как раз на высоте – на другом уровне – выше, чем распространяется влияние Маэра Шердана. И тем обезопасил те крохи права, что ему еще остались, но рисковал. С чего вдруг, если бы не дочь, не желание сообщить ей кто он, кто она. И вбить, конечно, клин меж ней и Лой, и перетянуть светлую на свою красную сторону. Красную от пролитой невинной крови.

Удачно.

А он теперь должен воевать и с ней, с той, с которой делил свою душу, постель и мечты, с той, которой отдал себя без остатка, и здесь стоит фантом, а сам-то так и остался с ней.

Эрлан невесело усмехнулся.

– Отлично, Эберхайм, – прошептал в сторону заката. – Ты знаешь, как ударить посильней, убить не прикасаясь.

Не смог достать напрямую – прилетел сюда. Нашел.

Интересно, он все еще здесь?

Спросить о дочери его?

Перед глазами ее лицо, так явственно, так четко встало, что Эрлан протянул руку и, даже показалось, коснулся кожи пальцами и ощутил тепло. Душа как порванная струна заныла – ему не прикоснуться больше наяву, не ощутить реально тепло и нежность, свет, что словно шел изнутри и окрылял, сам воздух наделял любовью.

Они так непохожи – отец и дочь. Так что же он решил, что Эйорика права?

Права – не стоит бегать от себя.

Но как ее оставить? Тем более сейчас, когда больна, слаба, и говорить не может – шепчет.

А как вернуться, как можно подойти к той, что признает отцом убийцу его отца, матери, знакомых и друзей, малышки Порверш, стражей и невесты. Ведь признавая его Эйорика бросает вызов всему и всем, открыто признает, что ей все равно на то что Эберхайм убил ее сестру, не говоря о тех, что заполнили святилище предков, продлив его на километры. Заполнили камнями, не телами. Тела никто похоронить не смог – не до того и некому было.