Чтение онлайн

Теперь о пресловутых выборах в законодательную комиссию. В. А. Оболенский так рассказывает о произошедшем. Еще в декабре А. И. Деникин заговорил с ним «о подготовлявшемся созыве не то парламента, не то земского собора». Когда в январе Таврический губернатор получил телеграмму с изложением системы выборов в данное учреждение, то понял ее не как проект, а как распоряжение о производстве этих выборов, которые и были назначены. На губернском избирательном съезде представителей земских управ и кооперативов 16 февраля, который проходил под председательством Оболенского, тот выступил с докладом о необходимости «временного автономного устройства Крыма»: «Мотивы мои были двоякие: во-первых, большая часть территорий, оставшихся под управлением генерала Деникина, состояла из автономных казачьих областей, и в новом парламенте большинство должно было принадлежать казакам. Создавалось, таким образом, какое-то архитектурно нелепое конфедеративное государство, в котором Крым становился чем-то вроде колонии. Являлось опасение, что при преобладающем влиянии в парламенте и в правительстве казаков, проникнутых специфическим казачьим патриотизмом, интересы Крыма могут основательно пострадать.

Кроме того, опыт всего пережитого категорически подсказывал необходимость общей децентрализации управления. Само собой разумеется, что, настаивая на автономных правах для Крыма, я имел в виду получить эти права свыше, сделав представление генералу Деникину. Мысль моя вызывала единодушное сочувствие всех собравшихся, но местные лидеры эсеров предложили, не дожидаясь разрешения сверху, объявить явочным порядком наличный съезд постоянным учреждением, включив в него для установления связи с рабочими представителей профессиональных союзов». Оболенский возражал и отказался быть избранным в создаваемый орган («парламент»). По его мнению, предлагался «суррогат совета рабочих и солдатских депутатов почти на самом фронте». «По-видимому, это была просто революционная отрыжка у ничему не научившихся людей, которые не понимали, что широкие слои населения, уставшие от революции и гражданской войны, их не поддержат и что вся эта затея превратится в смешной фарс, если большевики, имевшие влияние в некоторых профессиональных союзах, не превратят его в трагедию». Однако данное предложение прошло большинством голосов. Избирательный съезд выделил из своего состава некий «комитет»: В. С. Елпатьевский, Д. Г. Аметов, А. В. Фосс, М. Хайрутдинов, А. И. Кузнецов, Головко.

На заседании Севастопольской и Балаклавской дум 17 февраля выяснилось, что социалистический блок отказывается, а демократический – воздерживается от участия в выборах. Поэтому большинством голосов думы решают: отказ. Того же числа состоялось собрание городских дум Симферополя, Бахчисарая и Карасубазара, где В. А. Оболенский и П. С. Бобровский выступили с докладами о крымской автономии. «Здесь наши точки зрения были одобрены огромным большинством, и мы были избраны членами парламента, увы, существовавшего лишь в проекте…»582. Здесь оптимизма было поболее, поэтому выработали своеобразный наказ чаемому законодательному собранию: 1) найти «приемлемые для демократии… пути к прекращению гражданской войны… вконец разорившей Россию и питающей все худшие элементы населения»; 2) источником власти должна быть не диктатура, а «воля народа»; 3) «управлению должно быть чуждо чувство мести к инакомыслящим, отсюда признание необходимости политической амнистии»; 4) местное самоуправление на базе законодательства Временного правительства; 5) «восстановление народного хозяйства», невозможное без передачи земли трудовому крестьянству; 6) благоприятное решение вопроса о рабочих и интеллигенции, «гибель которой равносильна гибели культур»; 7) «немедленное введение в Крыму автономного устройства» (выделено нами. – Авт.); 8) национально-персональная автономия (то есть самоидентификация и культурное обустройство всех национальных групп Крыма – Авт.)583.

Это, без сомнения, один из лучших политических программных документов, когда-либо (не только в период гражданской войны) появлявшихся в пределах Крыма. Но реальная история, увы, предпочла не прямую дорогу, а обочины, ухабы и рвы.

Крымские татары. К описываемому времени в мусульманской среде определилось два течения: сепаратисты и автономисты («Миллет», сторонники федеративной связи с Россией). В целом же татарский актив склонялся к отказу от участия в общих выборах, требуя созыва татарского национального парламента.

И все закончилось фарсом: оказалось, что там, где выборы состоялись, – они прошли по недоразумению, поскольку избирательный закон еще не был утвержден.

«Оттепель», как и следовало ожидать, длилась считаные дни. 18 февраля грянул гром. По прямому приказу Я. А. Слащова и по обвинению в стремлении к захвату власти в Севастополе были задержаны: с.-д. В. А. Могилевский, председатель Крымпрофа и севастопольского совета профсоюзов с.-д. Н. Л. Канторович, товарищ городского головы с.-д. И. С. Пивоваров, гласный думы с.-р. А. В. Некрасов, товарищ председателя союза торгово-промышленных служащих М. А. Пескин. Их увезли в самое страшное место Крыма – Джанкой. «Либерал» Турбин лицемерно заявил, что имеются, дескать, доказательства деятельности большевистского характера данных лиц и выпадов их против Добрармии584. Севастопольский городской голова Я. Н. Перепелкин вместе с членами городской думы поспешил к Слащову, ходатайствуя за задержанных, но успеха не добился. Тогда он дал телеграмму в Симферополь

В. А. Оболенскому, прося поддержки. Спустя несколько часов Слащов не без участия Оболенского милостиво согласился «простить виновных» при условиях: первое, сохранения спокойствия в городе до 1 марта и, второе, предоставления текстов речей в думе для предварительного просмотра (!). Всех отпустили 19-го числа.

Непосредственно во время прений на думском собрании Слащов прислал за В. А. Оболенским автомобиль и пригласил прибыть на станцию Джанкой. В вагоне, где размещался штаб, председатель Таврической губернской земской управы увидел «сидевшую на диване перед столом, заставленным недопитыми стаканами и с залитою красным вином скатертью довольно миловидную, скромно одетую женщину. Это был знаменитый слащовский казачок «Варинька», верная спутница всех его походов, на которой он впоследствии женился». Слащов принял Оболенского в своем купе, где находилась большая клетка с попугаем, крушащим орехи, и «с тоном милостивого монарха, подбодрявшего ошеломленного его величием подданного», поинтересовался происходящим на думском собрании и решениями избирательного съезда. Оболенский сумел убедить Слащова, что проект автономии Крыма не является сепаратизмом, и пригласил участвовать в работе «комитета», справедливо считая это учреждение мертворожденным.

Слащов (равно как губернатор) счел для себя возможным, при всей нелюбви к тыловой «мерзости», посетить заседание сего «комитета» 20 февраля. На него явилось только человек 15, проживающих в Симферополе, ибо из других мест «проезжать за свой счет никому не было охоты». По словам В. А. Оболенского, «Слащов был слегка выпивши, но обратился к собранию с довольно связной и неглупой речью приблизительно следующего содержания: армия, которой он командует, не обычная дисциплинированная армия нормального времени, это армия «революционная», легко возбудимая, способная при подъеме настроения на геройские поступки, но подверженная также унынию и панике. Для такой армии особенно важно спокойствие в тылу, ибо каждое волнение в тылу влияет на ее настроение. К собранию он обратился с просьбой повлиять на спокойствие тыла и тем помочь армии исполнить свой долг».

Далее, «произнеся эту речь, Слащов расположился за столом и, развалившись в небрежной позе, почти лежа на столе, стал попыхивать трубочкой, пуская из нее густые клубы дыма»585. На выступления о необходимости амнистии, установления контроля общественности над действиями администрации, воссоздании органов самоуправления в прежнем составе, разрешении земельного вопроса и проч. он отвечал в обычной своей манере, что «желает соглашения с общественностью, но находит, что в настоящее время не может быть гласности (выделено нами. Сравните с названием его собственного труда «Требую суда общества и гласности». – Авт.) и появления в печати сведений, которые волновали бы фронт. При современных условиях власть в Крыму должна быть единая (то есть диктатура. – Авт.), и только при отдалении фронта может быть организована общественная власть». И, в качестве популистского довеска: я послал телеграмму Деникину, «что урожай должен быть предоставлен тому, кто обрабатывает землю». Карательный отряд переводится из тыла на фронт. Идет расследование злоупотреблений586.

На этом идея крымского парламентаризма и заглохла.

Прошло несколько дней, ситуация вновь обострилась. Сначала – перестрелка между подпольщиками из штаба севастопольских коммунистов и контрразведчиками в ночь на 19 февраля. Подпольщики сумели уйти, а 36 рабочих были схвачены. Из первых десяти арестованных трое были приговорены военно-полевым судом к смертной казни, двое – к 10 годам каторги и пятеро оправданы. Однако все десятеро, плюс присоединенные к ним четыре человека, были увезены в Джанкой и там расстреляны. Ответ Слащова профсоюзам отдает цинизмом: «К несчастью, вы послали телеграмму мне 13 сего марта, указанные в вашей телеграмме лица расстреляны по приговору военно-полевого суда, утвержденного мною, в ночь с 11 на

12 марта. Требую от вас в будущем, если вы имеете какие-нибудь данные для заступничества, обращаться ко мне своевременно, а в данном случае вы совершили преступление» (выделено нами. Слов для комментария нет. – Авт.). Оказались безуспешными и попытки бывшего главы Южнорусского правительства Н. М. Мельникова по телеграфу уповать на «законные гарантии» и уговорить Слащова «не допустить чего-либо неправомерного…» Тот ответил: «…Предатели России живыми не останутся. Фронт будет диктовать тылу, а не тыл фронту.

10 прохвостов вчера расстреляны по приговору военно-полевого суда… Считаю, что только потому в России у нас удержался еще Крым, что я расстреливаю подлецов… Всегда буду считать своей обязанностью, покуда командую от имени войск, не разрешать тылу диктовать фронту и проведу свою мысль во что бы то ни стало»587.

И в тот же день, в ответ на статьи газеты «Юг» – «Вторжение в судебную сферу», «Дело десяти», «Вмешательство рабочих», «Генералу Слащеву», которые Слащов читал и которые ясно давали понять, каково мнение рабочих, генерал-майор с удовлетворением телеграфирует: «Утвердил приговор о расстреле предателей»588.