Чтение онлайн

Ему не потребовалось слишком много времени, чтобы войти в суть изложенного нами дела и решить: что ж, нет проблем. Это просто. Конечно, контракт с Кеном может быть расторгнут. Он об этом позаботится, не волнуйтесь, никаких проблем. Наши желания очень скоро превратятся в реальность.

У Дэвида было такое лицо, словно у него с плеч только что свалилась наковальня весом в сорок тонн. Даже больше того: словно его отец только что чудом воскрес и вернулся к жизни в образе этого учтивого, успокаивающего, невероятно уверенного в себе (женатого, гетеросексуального!) тридцатилетнего человека. Назвать выражение, появившееся на лице моего бедненького дорогого мальчика “облегчением”, значило бы просто ничего не сказать.

Я, конечно, тоже была рада. Что мне мгновенно понравилось в Тони, так это его освежающее отсутствие всякого англичанства. Наконец-то нашелся человек, который не считал своим долгом объяснять вам, почему вы не можете делать то, что хотите. Он не собирался вам симпатизировать, сочувствовать, растолковывать особые правила и предписания, стоявшие на пути замысленного вами предприятия, или же просто плакать с вами хором: ему такое никогда не пришло бы в голову. Он просто бросал взгляд на проблему, а затем решал ее. Не знаю, я до сих пор подозреваю, что Тони родился в Нью-Йорке, а уж потом его перевезли контрабандой через Атлантику в Голдерз-Грин, где он вырос, затем долгие годы натачивали его мозги и подготавливали к тому моменту, когда в двери его офиса войдет Дэвид Боуи.

В любом случае, он впечатлял. Он действительно уладил это дело. Я забыла, каким именно образом он нашел подход к Кену, и не помню, каким именно был договор с Кеном (если он вообще был), но, что важно само по себе, Тони провернул все это дело сам; ни мне, ни Дэвиду не потребовалось вмешиваться. Единственное, что мы сделали, это зашли к нему в офис еще пару раз и подписали пару документов: вот и все. Бай-бай, Кен.

Что, само собой, значило “привет, Тони!”: несколько больше того, на что мы расчитывали. Мы встретились с ним всего три-четыре раза, когда он взял быка за рога и сказал, что ЕМУ следует быть менеджером Дэвида. Скоро вы узнаете об этом подробнее.

Оставив за плечами всю эту глупость и кутерьму из-за Кеновского неверного управления делами Дэвида и из-за его ревности к моему на Дэвида влиянию, я спрашивала себя: а как будет работаться в этом смысле с новым человеком?

Тони Дефриз подавал надежды. Он очень дружественно относился ко мне – казалось, он настроен считаться со мной так же серьезно, как и с Дэвидом, – и он гораздо больше, чем Кен, склонен был следовать нашему плану кампании, гораздо больше интересовался нашими делами и гораздо лучше был настроен на волну нашего поколения. Так что, все эти обстоятельства имели хороший шанс прекрасно сработать.

Но, если бы они не сработали, и разгорелась бы новая драчка, я столкнулась бы лицом к лицу с совершенно новым типом противника. С одной стороны, Тони продемонстрировал такой уровень пронырливости, быстроты реакции и безжалостности, какого этот джентльмен мистер Питт не мог и не хотел достичь даже в самых черных своих помыслах. С другой же стороны Тони уже был знаком с моим характером, и, в отличие от Кена, не считал меня каким-то довеском женского пола к Дэвиду Боуи, который можно унижать, оскорблять и игнорировать без всяких последствий. Отнюдь. Он знал, что я – такой человек, который, если менеджмент меня будет не устраивать, пойдет и наймет кого-то другого.

Он принял к сведению возможные последствия и вел себя соответствующе с самого начала.

Ну вот, теперь у Дэвида был дом, вышибала, группа и менеджер, которым он мог управлять. Теперь ему нужно было кое-что еще. Теперь ему нужно было сказать свое слово и выйти из строя. Ему нужно было прекратить двигаться по течению вместе с толпой.

Кстати, о толпе. Представьте себя на нашем месте – среди толпы на типичном рок-концерте 1969 – 1970 года в Лондоне, Нью-Йорке, Сан-Франциско, в Кэнзес-колледж-тауне, где угодно.

Во-первых, воняет. Помещение могли до недавних времен (возможно, вплоть до полудня в день концерта) использовать в качестве кинозала для показа порнухи класса три икс, шмонящего чем-то, больше напоминающим дохлую рыбу, чем свежий поп-корн, и более или менее зараженного блохами – маленькими кусачими тварями, ползущими по вашей длинной юбке в стиле “Мать-Земля”, какая прелесть! Промоутеры не испытывали ни малейшего желания почистить туалеты перед началом шоу, так что к аромату затхлой спермы добавлялся пикантный оттенок засохшей мочи. Последний крепчал, по мере того как шоу шло своим чередом, и обдолбанная до бесчувствия братия мигрировала по туалетам, справляя свои дела самыми невообразимыми способами – только не прямо вниз и не вперед. Заторможенный слив – и механический, и человеческий – приводил к закупорке унитазов, добавляя к картине богатство красок, очень напоминающее ужастик.

Но не будем забывать и о других запахах, сравнимых по мощи с этим зловонием. Возможно, запах ароматических палочек, но это ведь был уже 69-70-й, а не 67-68-й, так что это, скорее, небольшой анахронизм. Что в самой моде, так это доп – травка и хэш в джойнтах и трубках разнообразнейших размеров, форм и материалов. Само собой, почти все курят и обычные сигареты вместе с допом, и почти все (особенно в Британии) неотложно нуждаются в мытье: новый пот поверх старого, пропитавшего заношенные хиппи-шмотки – вот образец личной гигиены психоделической эры. В некоторых кругах в те годы шмон пота считался чуть ли не добродетелью.

Теперь, возможно, у вас появилось некоторое представление. Возможно, вы вернулись в те времена, ведомые собственным носом, и начинаете ерзать на своем сидении, что именно я и делала на многих рок-концертах того периода. Ах, да, и еще одно: липкий пол. Все эти подозрительные темно-коричневые кучки чего-то клейкого и змеевидно разбегающиеся грядки чего-то хрустящего под вашими драгоценными ножками в темноте, и вам приходится справляться со всем этим дерьмом, будучи под кайфом...

То есть, я хочу сказать, было, конечно, весело, но и очень грязно.

И потом, дело не только в самих местах. Сами концерты были... Как бы это сказать... “Расхлябанные” – вот подходящее слово. Люди толклись толпами на сцене, роуди натыкались на барабанщиков, басисты запинались за протянутые провода, никто не мог сообразить, какой именно микрофон что воспроизводит, свет то мигал и погасал, то самопроизвольно зажигался, звукосистемы то низко и злобно жужжали и рычали, как алигаторы на пуделя, то апокалиптически взвывали, когда какой-нибудь обдолбанный гитарный бог притыкал свой “фендер” не в тот угол...

Такие штуки были обычной рутиной, и толпе приходилось выносить все это в течение получаса еще до того, как группа начинала настраиваться. А уж ЭТО могло превратиться в настоящий марафон, особенно если учесть, что каждый музыкант приходит на сцену сам по себе, в соответствии со своим собственным чисто индивидуальным планом. Ну, вы же знаете: 1. Обед из коричневого риса с порцией кислотки, потом парочка “людсов” и глоток текилы; профессиональный отсос. 2. Интервью альтернативной прессе. 3. Прием привилегированных фэнов и любительский отсос. 4. Сбор “кухни” – всего, что потребуется на сцене. 5. Ну, что, готов? Карма в порядке? Тогда понюшка кока (но только, если вы очень-очень хиповый американец: в 1970-м кокаин еще не слишком распространился в Америке или, тем более, в Британии), и ДА! ТЕПЕРЬ на сцену! Подключаешься и настраиваешься, пока остальные парни снуют вокруг, потом наддаешь еще какой-нибудь дури, ерошишь волосы, ускользаешь за усилок – за последним отсосом или за парой кусков этого вкуснячего сэндвича из семизернового хлеба с пшеничными проростками, намазанного непастеризованным, абсолютно органическим арахисовым маслом и самодельными консервами из мескалина с черной смородиной “Сьюзи-Монинг-Глори”, привезенными из Мэрина или Манчестера или чем-нибудь еще ПО-НАСТОЯЩЕМУ триповым для башки...