Чтение онлайн

На том первом этапе знакомства ни я, ни Дэвид не спали ни с кем из них, но мы завязали крепкие, прочные дружеские отношения. Лии, Черри и Тони Занетта стали ключевыми фигурами в “Мэйн Мэн” – менеджерской компании, которую основал Тони Дефриз для управления делами Дэвида и других артистов, и, не смотря на разрушительное действие времени и на превратности судьбы, они по-прежнему остались моими хорошими друзьями.

Думаю, вся эта сцена придала Дэвиду храбрости. Тот факт, что американцы жили все вместе в снятом ими в Ноттинг-Хилле доме (который бульварные журналисты со сладострастным ужасом прозвали “Свинским Угодьем” [“Пиг Мэншн”]), добавило ему гордости за собственную “хэддон-холльскую” коммуну, а шокирующая, исключительно неанглийская открытость “Порк”-состава подала ему несколько прекрасных идей. Лежа рядом с ним в постели в нашей милой розовой “хэддон-холльской” спальне, я так и слышала, как бешено крутятся у него в мозгу колесики и винтики, растягиваются пружинки и щелкают шестеренки, и когда мы говорили я была страшно рада услышать, что он еще больше уверовал в силу шока, стиля и прямого заявления.

Через пару месяцев после того, как мы увидели Тони Занетту в роли Энди, Тони Занетта в роли самого себя организовал нам встречу с Энди в роли самого себя (по крайней мере, настолько приближенного к самому себе, насколько Энди мог сыграть). Встреча эта произошла в “Фэктори” во время нашего путешествия в Нью-Йорк для подписания нового Дэвидовского контракта на звукозапись с Ар-Си-Эй.

Припоминаю пространство, затянутое алюминиевой фольгой, и компанию невозможно бледных личностей, шатавшихся вокруг в состоянии, приближенном к коматозному, и выдавливавших из себя отрывистые нигилистические заявления или какую-нибудь екзистенциалистскую абракадабру или тривиальную бессмыслицу (чем ближе к бессмысленности и коматозности, тем хиповее). Помнится, никто не обратил на меня ни малейшего внимания: с таким же успехом я могла бы быть обоями или деревяшкой. Вспоминаю также несколько моментов молчаливого, довольно напряженного дискомфорта, пока Дэвид не взял инициативу на себя и не прокрутил запись своей новой песни “Энди Уорхол” предмету ее посвящения.

Это нарушило тишину, но только временно. Не успела отзвучать последняя нота, как Энди поднялся и вышел из комнаты, не сказав ни слова.

Повис – невысказанный, разумеется, – вопрос, оозначало ли это окончание нашей аудиенции, но через несколько минут Энди вернулся, сказав своим тоненьким свистулечным голосом: “Это было чудесно, спасибо”. Затем он в полном молчании принялся фотографировать Дэвида поларойдом, вытаскивая снимки один за другим и раскладывая перед собой на кофейном столике.

Короче, ничего ужасного не стряслось: при нас никто не выпал из окна, не задохнулся от собственной блевотины, обошлось и без передозировки с фатальным исходом, и, поскольку наш хозяин был сегодня, так сказать, не в ударе, значит, все было, ну, в общем, нормально. Энди выгляделмертвым, все верно; его лицо было пластмассового серо-белого цвета, как у павших в бою много часов назад, а эта его чудовищная прическа смотрелась так, как если бы целая ватага пропойц при его пробуждении... эм-м-м... использовалаее. Но все это было чистой воды иллюзией: он был живехонек и достаточно здоров, чтобы разыгрывать все эти вещи.

Не представляю, как все закончилось бы, если бы продолжалось в том же духе (мы находились там уже около часа или даже больше – как могли эти люди выносить такое несуществование?), но вдруг все изменилось. Энди заметил Дэвидовские туфли – ярко-желтые, из дорогой кожи, как я припоминаю, одну из моих находок, – и это вызвало серию каких-то неврологических реакций, приведших к внезапному прорыву разговорчивости. Моментально он стал так болтлив, как только мог быть.

С этого момента все было прекрасно. Завязался удивительно тривиальный разговор, и все расслабились. Можно было это заметить, потому что глазные яблоки у всей толпы завращились помедленнее.

В то время я приписала этот Эндиевский резкий метеорологический скачок каким-то таинственным биохимическим процессам или другим изменениям коры, но я ошибалась. Позднее Дэвид растолковал мне, что Энди, до того как стать Человеком, Нарисовавшим Кэмпбелловскую Суповую Банку, бал дизайнером обуви! Так что мы оказались способными чем-то его ЗАИНТЕРЕСОВАТЬ. Ну не удача ли, не благословение ли небес?

О, да! У Дэвида был новый контракт с Ар-Си-Эй. Тони Дефриз ковал железо, пока горячо, и пока двери были широко распахнуты на пересечении Сорок-четвертой и Шестой улиц: Ар-Си-Эй, внезапно встряхнувшись и осознав существование молодого рынка, была готова расстаться со значительными суммами при малейшем удобном случае. И вот мы явились, с оплатой всех издержек, размещенные с небывалым вкусом и небывалыми удобствами в отеле “Плаза”, единственные в своем роде, высоко держа флаг вновь обретенного Ар-Си-Эй современного сознания (фирма подписала также Кинкс и Лу Рида, но Лу Рид не был британцем, а Кинкс не были новы).

И не то, чтобы мы сами об этом позаботились. Тони выторговал для Дэвида права полного художественного контроля и гораздо большую оплату (вернее, кредит – все эти деньги были авансом под будущие гонорары), чем та, которую “Меркури” могла или хотела ему предложить, так что Дэвид был просто счастлив: никаких больше запретов на обложки и т.д. А я была счастлива, потому что он был счастлив. Мы все были счастливы, честно. Ар-Си-Эй обращалась с нами, как со звездами, устраивала для нас вечеринки и катала в лимузине по всем горячим местам (на одной вечеринке мы встретились с Лу Ридом и Игги Попом, а потом посмотрели выступление Элвиса в “Мэдисон-Сквер-Гардене”), и все это было просто ЧУДЕСНО.

Боже, до чего же это лестно, когда перед вами пресмыкаются и лижут вам пятки, особенно, когда это происходит впервые. Когда мы вошли в свой номер в “Плазе” – само по себе достаточно впечатляющее переживание – и увидели, что сделали для нас люди из звукозаписывающей компании, я была просто убита их великодушием. Возвышаясь кипами на кровати и вокруг нее, лежали завернутые подарки: весь Дэвидовский рекламный материал, сделанный Ар-Си-Эй; все альбомы, выпущенные Ар-Си-Эй за этот год; полная коллекция альбомов Элвиса; и личные подарки с “добро пожаловать к нам” и “добро пожаловать в Нью-Йорк” от самых всевозможных людей из музыкального бизнеса. Это было больше и лучше любого Рождества, какое я когда-либо встречала, но самое замечательное в этом было то, что все это было абсолютно неожиданно.

Мы с Дэвидом смотрели друг на друга, улыбаясь от уха до уха.

“Вот оно, не так ли?” – сказал он.

Я огляделась вокруг, впитывая в себя этот вид, испытывая тот же восторг, что и мой муж.

“Да, бэби, ты прав. Наконец-то это СЛУЧИЛОСЬ!”

И, видит Бог, так оно и было. Если с тобой обращаются, как со звездой, значит, ты и есть звезда. Так что, мы своего добились, мы ПРИБЫЛИ.

8. БИСЕКСУАЛЬНОЕ БУГИ

Не считая солидного количества великих рок-записей, мой бывший муж сделал этому миру и еще два примечательных подарка, которыми мы пользуемся вот уже двадцать лет. Прежде всего, он совершенно публично задал вопрос, который наше поколение явно жаждало задать: какого мы пола? Во вторых, он практически единолично создал стиль в одежде и прическе, продержавшийся как минимум два десятилетия. Папы римские и президенты сделали меньше, многие из них – намного меньше.

Знаете, довольно интересно сравнить сегодняшние модные направления с существовавшими тогда, когда Дэвид впервые сделал новое, выделяющееся заявление в моде. Сейчас, когда я пишу, в конце 1992-го новейшие молодежные фасоны представляют собой точную копию внешнего вида парней из Блю Чиер или Айрон Баттефлай, или Ванилла Фадж [Blue Cheer, Iron Butterfly, Vanilla Fudge], или любых других кондовых поздне-психоделических групп образца примерно второй половины 1968 года: все то же – разрезные полы, кнопки, землистые цвета, мешковатые на заду джинсы и безобразная обувь с открытыми пальцами. По тому, как идут дела, можно ожидать не позднее конца 1993-го повторения Дэвид Боуиевского/Зигги Стардовского глиттер-криттер-вида. Самые хиповые юные пижоны завтрашнего дня, скорее всего, стряхнут с себя свой грандж, прифрантятся и будут выходить на сцену в экзотических прозрачных трико и безумного цвета прическах под “атомного петушка” и в духе Элизабет Арден.

Произойдет это или нет, все же остаюсь при своем мнении, что Зигги Стардовская прическа Дэвида стала самым влиятельным заявлением в моде 70-х.

Все началось как-то утром в “Хэддон-Холле” во время создания “The Rise and Fall of Ziggy Stardust and the Spiders from Mars” , когда, после своих кофе с апельсиновым соком и купания, Дэвид сказал: “Я хочу сделать стрижку и хочу, чтобы она выглядела как-то по-другому. Что если мне покраситься в рыжий?”

Я посоображала пару минут, припоминая разных привлекательных рыжих личностей – Лулу, например, крошечную шотландскую бомбочку, с которой Дэвид работал над ее кавером “The Man who Sold the World” – и мне начала нравиться эта идея.