Чтение онлайн

[128]

исходит инверсия отношения Я — Другое. Не потому Другое представляет для меня ценность, что я нуждаюсь в нем, но потому, что у меня есть потребность в ДРУ­ГОМ, Другое представляется мне ценностью в качестве ДРУГОГО. Однако ДРУГОЕ может лишь постольку представлять для меня ЦЕННОСТЬ, поскольку я, в сущности, имею мета-физическую потребность в нем и поскольку оно лишь как ДРУГОЕ может выполнять по отношению к Я функцию метафизической экзистенци­ально-психической разгрузки. Уже не Другому нужно оправдывать себя перед Я с его потребностями, а, ско­рее, этому Я нужно оправдывать себя перед ДРУГИМ. И это решающий момент: с мета-физической точки зрения человека, цель, Другое, telos вопреки всем теле­ологическим и, значит, мифологическим, религиозным и идеологическим самообманам является не чем иным, как средством для удовлетворения мета-физической по­требности. Это имеет ценность постольку, поскольку может удовлетворять эк-зистенциальные мета-физичес­кие потребности. Таким образом, с мета-физической эк­зистенциальной точки зрения цели являются средства­ми, предлогами для исхода [Wegkunft]. Но как раз этот характер средства и предлога не распознан, не виден для Я, проецирующего себя на цель, сосредоточенного на цели. Таким образом, мета-физически нужный челове­ку telos как раз и не должен казаться обязанным потреб­ности своей ценностью, т. е. средством, инструментом удовлетворения потребности. Скорее telos должен пред­ставляться так, будто человек обязан ему, будто чело­век существует для ЦЕЛИ. Мета-физически необходи­мый telos как целевая причина бытия и деятельности является эк-зистенциальной потребностью человека су­ществовать не ради удовлетворения потребностей, т. е. не ради Я. Устремленное к цели, одержимое Я видит и чувствует себя в своем бытии-вне-себя, спроецирован-

[129]

ном бытии Другого, призванным к высшему, всеобще­му.

Поскольку Я определяет себя посредством telos'a,по­средством ДРУГОГО, оно приходит к самому себе толь­ко через ДРУГОЕ долгими и нередко окольными путя­ми. Обстоятельства могут сложиться так, что оно ни­когда не придет к себе и всегда будет в пути, или, быть может, благодаря БОЖЕСТВЕННОМУ ДРУГОМУ это удастся лишь по окончании жизни в воссоединении с БОГОМ, снятии Я в БОГЕ. Так и обывательско-марк­систская революция студенчества и интеллигенции 68-го года лишь в итоге долгого похода по учреждениям должна была достичь своей цели, когда после нетерпе­ливой, поначалу боевой, эйфории были выдвинуты пер­вые суждения о том, как же все-таки можно создать ком­мунистическое общество. С этого момента революци­онное воодушевление заметно поубавилось.

Уже Ницше распознал то, что в мета-физическом ас­пекте цели являются предлогами, средствами для осво­бождения Я от самого себя, что всякое прибытие куда-то в конечном счете существует ради отправления от­сюда. Говоря о «выходящем из берегов чувстве силы» как источнике деятельности «из чего» (это соответству­ет мета-физической прибавочной энергии у нас), он спрашивает, «к чему? куда?» направлена деятельность и утверждает, что то, «что называют "целью", "задачей"», является «в действительности средством для этого не­произвольного взрывного процесса» «определенного ко­личества силы». Вот что первично, «ближайше». Он го­ворит об «известной произвольности деятельности», о «сотнях образов действия», о «множестве целей» и «ты­сячах способов», которые «одинаково хорошо служат» этому «необходимому взрыву»14.

Итак, во многих случаях деятельность совершается как бы бесцельно или, лучше сказать, без осознания цели.

[130]

Это характерно для всех автоматизированных, ритуа­лизированных и большинства повседневных действий. Они совершаются, как сказал Гелен, a tergo*,с конца, а не с начала. Они — как бы инстинкты, как бы реакции на внешние раздражители, интеллектуальные или культур­ные квазиреакции. Наше отношение к окружающим ве­щам не является непосредственным, безоружным, мы не предоставлены чисто чувственному их восприятию, но всегда вследствие воспитания и образования опосредуем восприятие идеями, знаниями о вещах. Эти знания не только информируют о вещах, но, прежде всего, направ­ляют наши отношения к ним, апеллируют к нашей дея­тельности, так что мы уже знаем, как обращаться с веща­ми, раньше чем узнаем, что они собой представляют. «О homme! ce Dieu t'a donn'e l'entendement pour te bien conduire et non pour p'en'etrer dans l'essence des choses qu' il a cr'e'ees»15. Итак, приходится действовать, не зная, с чем и зачем действовать, прежде чем знать. Вещам, лю­дям, учреждениям рассудочно и, значит, предрассудоч­но предопределены их значения: еврей, цыган, больной СПИДом, церковь, брак, невинность. Определенные дей­ствия, однажды задуманные для определенной цели, в дальнейшем становились независимыми от условий их возникновения, от целей или, лучше сказать, от осозна­ния целей; у них появлялась собственная динамика, они обособлялись, догматизировались, идеологизирова­лись. Действия повторялись в определенных ситуаци­ях, становились регулярными, не подлежащими сомне­нию, а их легитимация основывалась именно на преда­нии, воспроизведении, на том аргументе, что так делали всегда. Вместе с тем они давали повседневной практике немаловажную разгрузку от принятия решений, даже если эти действия были в конечном счете ошибочными или

* Сзади (исп.).

[131]

избыточными. Впрочем, иррациональные взаимосвязи проявляются и сегодня во многих способах поведения в сексуальной области, в кулинарных и застольных тради­циях, где для предотвращения определенных негативных или предположительно негативных последствий требуют соблюдения определенных обычаев. Некоторые ирра­циональные обычаи спустя века и тысячелетия еще и поныне сохраняют силу, прежде всего, в фундаментали­стских религиях (вспомним кошерные предписания ев­реев насчет пищи), хотя давно доказана их безоснова­тельность, отсутствие связи между определенным обра­зом действий и предполагаемой целью или успехом.

Испанский ребенок сызмальства усваивает слово-джо­кер саса,означающее вещи, которые нельзя трогать дома и на улице, не потому, что они могли бы быть опасными для ребенка, как нож, вилка, лезвие или огонь, но потому, что ребенок может испачкать себе руки. И когда сакраль­ному мебельному гарнитуру угрожает опасность быть ис­пачканным руками ребенка, многие испанские дети тоже слышат это табуирующе-тормозящее слово, которое бла­годаря частоте употребления позволяет в перспективе дет­ского восприятия вообразить, будто из каки состоит весь мир, если взглянуть на него с семантической точки зре­ния. Однако если ребенок, несмотря на все родительские старания, трогает то, чего трогать нельзя, то удар по ру­кам, а то и по лицу должен помочь ему понять, что это действительно кака.

Я клоню к тому, что мы имеем дело с вещами окружа­ющего мира не непосредственно, а связывая их с идея­ми, суждениями, и так или иначе мы уже знаем, что зна­чат вещи, значат прежде всего для нас. Не только мы чего-то ждем от вещей, хотим, чтобы они удовлетворя­ли наши потребности, шли навстречу нашим интересам, но, в первую очередь, вещи тоже чего-то ждут от нас, требуют от нас определенного отношения. Для немца лес

[132]

значит что-то иное, чем для испанца basque*,и потому немецкий лес ожидает от немца чего-то иного, чем ис­панский bosque от испанца. Я почти готов сказать, что bosque ничего не ожидает от испанца, который может обращаться с ним как заблагорассудится, преспокойно оставить мусор после пикника; сосны служат ему летом приятными дарителями тени во время сиесты, а больше он ничего не замечает: ни красоты деревьев, ни их раз­новидностей. Для немца же его лес — нечто священное; лес ожидает бережного отношения к себе и благогове­ния, т. е. является чем-то квазиэтическим, и немец не осмеливается бросать в лесу окурки.

То, что не ждет от меня ничего, позволяет инструментализировать себя по моей прихоти, является сред­ством для моих надобностей (как даритель тени для места пикника) или для моей выгоды (как промышлен­ная древесина) и, таким образом, имеет для меня цен­ность в аспекте моих потребностей и интересов, соот­ветствующих обстоятельствам, имеет инструменталь­ную ценность. Напротив, то, что ожидает от меня опре­деленного отношения, является для меня устойчивой ценностью, не зависящей от моих колеблющихся потреб­ностей и интересов. Оно свято для меня, и от исполне­ния связанных со мной ожиданий зависит если не спа­сение моей души, то хотя бы психическое равновесие. Однако ожидания богов, людей и вещей, связанные с моим поведением, являются не чем иным, как проеци­руемым на этих Других желанием быть должным, быть в долгу ради моей собственной эк-зистенциальной раз­грузки. Вообще это — скрытое мета-физическое ожида­ние быть ожидаемым. В том, чего конкретно ожидает от меня ДРУГОЕ, ради которого я существую, выражено мое хотение, обусловленное вовлеченностью, которое

* Лес (исп.).

[133]

вследствие идентификации с целью, ДРУГИМ, отра­жается во мне в качестве должного. Лишь поскольку цели обособляются, могут становиться независимыми от условий, которые впервые конституировали их в ка­честве целей, оказывается возможным то, что отражае­мое в человеке в качестве должного и ожидаемого про­истекает также и из чужой воли; и только на основании мета-физической потребности человека быть должным возможно то, что он следует чужой воле будто своей собственной.

И еще раз вернемся к немецкому лесу, специально за­метив, что многие граждане Германии по воскресеньям за­пасаются в нем здоровьем. Лес, как мне видится из испан­ской перспективы, представляет для многих или некото­рых немцев должное, pendant к Я, Другое, религию при­роды, эрзац-религию, предмет почитания, этос в изна­чальном греческом смысле как место существования, в котором отдельное Я чувствует себя снятым. Это — ме­сто воскресных трансценденций и одновременно объект восприятия, а благодаря восприятию — aisthesis,просто эстетическое. Адорно как-то спросил, как можно еще пи­сать стихи о лесе после Освенцима. Но разве можно при виде чистого, умытого дождем леса не прославлять его поэтически! И пусть он будет свят для нас хотя бы уже потому, что так эстетичен. А древесину для паркета мы, немцы, лучше завезем из умытых дождем лесов Ама­зонки.

Исток этического — в эстетическом? Переход обозна­чен там, где деятельность осуществляется не ради Я, но ради ДРУГОГО, где индивид руководствуется не прихо­тью, но долгом, где индивид не инструментализирует Дру­гое, но, наоборот, инструментализирован ДРУГИМ, где эстетическая радость, экстаз превращаются в этическую радость трансценденции, эк-стаз, frutio. Этический чело­век, как говорит Бюгер, ссылаясь на Киркегора,— это

[134]

новообращенный эстетический человек. Разумеется, он высказывает это в перспективе того отчаяния, которое для Киркегора представляет эстетический образ жиз­ни, как и для Ницше, который «в отчаянии скуки», стра­дая от «distraction глаз», тем не менее направляется «к цели», и «это уже искупает суровость и тяжесть жиз­ни». Тот же Ницше в другом месте говорит: «Терпеть не могу быть бесчувственно-полезным»16. Но человеку, прежде всего, в интересах своего собственного выжива­ния нужно стать этическим, этически прибавочно-действующим. Вместе с тем, хотя мы эк-зистенциально, мета-физически, исходно нуждаемся в ЭТОСЕ, как это видно в случае Киркегора и Ницше, сегодня приходит­ся спрашивать себя, возможно ли вообще рациональны­ми, достоверными методами обосновать СМЫСЛ, ЭТОС так, чтобы нынешний эстет мог обратиться в эти­ка, или же современный человек скорее всего обречен оставаться эстетом.