Чтение онлайн

88

вать из бреда прихотей, сделать прихотливое вновь не­прихотливым, пододвинуть под ноги неустойчивому, ли­шенному почвы Я опору [Halt] (это основная категория эстетического у Вельша), хотя бы всего лишь для несколь­ких шагов. «Когда уже нет соблазна, это «смертельная» утрата. Быть мертвым — значит уже не соблазняться, т. е. не быть соблазняемым», — говорит Бодрийар21. Однако еще до него Киркегор представлял «соблазнителя»22 в ка­честве эстетической фигуры. Развлекатели, соблазните­ли, затейники, парикмахеры, приободрители, дарители надежд, шоу-бизнесмены, звезды футбола и певцы явля­ются сегодня идолами и иконами нашего эстетически диссипативного общества. Они играют ту же роль, которую когда-то удерживали за собой кудесники, гуру, священни­ки и философы. Ведь нигилистическое Я желает быть со­блазненным, а будут ли заниматься этим делом в наших торговых центрах экзотические религиозные соблазните­ли, которые в случае успеха отправят нигилистическое Я в trip*на всю жизнь или даже за пределы жизни на вечные времена, или этим будут заниматься эстетические соблаз­нители, это с мета-физической точки зрения эгоцентробежности в конце концов не имеет значения. Однако автоно­мия нигилистического Я у соблазненного обращается в эти­ческую или эстетическую гетерономию23, и тогда уже не ав­тономное Я инструментализирует свой мир, а оно само инструментализируется, используется, управляется своим соблазнителем.

В той мере, в какой окружающий мир, вещи и люди для эстетического человека имеют ценность лишь в каче­стве функции, способности очаровывать, стимулировать, соблазнять, всякий отдельный человек имеет ценность для другого лишь постольку, поскольку он соблазняет и оча­ровывает. В нигилистическом обществе скучные для дру-

* Экскурсия, прогулка (англ.).

[89]

гих, бесполезные, ненужные люди — это те, кого следует избегать (по Киркегору, это — глупцы, тогда как скуча­ющие от самих себя — интеллектуалы, а Ницше их счи­тал аристократами). Как уже было сказано, в эстетиче­ском обществе недостаточно лишь потреблять эстетиче­ское, нужно также и самому производить его, чтобы иметь возможность участвовать в игре соблазна и оча­рования. Нужно самому привлекать к себе взгляд дру­гого, поражать, бросаться ему в глаза, т. е. быть воспри­нимаемым. Так, отражение в глазах другого, восприни­маемость другими становится благодарным подтверж­дением того, что твое существование не напрасно, что ты нужен хотя бы эстетически, а для эстетического че­ловека это уже немало, это — все. Percipi, ergo sum. Лишь поскольку меня воспринимают, я существую. Итак, важ­но эстетически воспринимаемое самоудостоверение в глазах других. То, что форма преобладает над истиной, было установлено уже Готтфридом Бенном. В эту роль невольно втягиваются и преподаватели университетов. Оказывается существенным не то, что сказано, но как сказано то, что сказано, и как вообще подают, представ­ляют себя студентам в качестве преподавателя, т. е. су­ществен внешний, формальный план. И тот, кто наруша­ет эстетические границы приемлемости, должен оказать­ся не у дел.

Между этическим и эстетическим подчас трудно про­вести границы. Я не знаю, сколько идеологии в головах у skin heads*,из-за скуки ли они избивают и убивают го­мосексуалистов и турок или по идеологическим убеж­дениям. Для тех, кто совершает преступление от скуки, жертва случайна, ею может оказаться любой. Многим скучающим героям, чтобы пустить в ход кулаки, доста­точно, если не понравился нос случайного прохожего.

* Праворадикальное молодежное движение.

[90]

Чтобы оправдать, сублимировать простое нигилисти­ческое удовольствие от насилия, надо было бы под skin heads подвести какую-нибудь расистскую идеологию.

Ты видишь турка/в трамвае,/он смотрит на тебя как-то/провоцирующе,/тогда ты просто встаешь/и бьешь его, / ты вытаскиваешь свой нож/и колешь им семнадцать раз.

Для жертв, разумеется, все равно, по каким мотивам они были избиты, а насильники в любом случае получа­ют удовольствие. И если skin heads совершают преступ­ления во ИМЯ какого-то нацистского символа, во ИМЯ какого-то расистского постулата о чистоте, то исходя из факта, что они родились не в тоталитарной системе и не по принуждению играют свою роль, нужно задаться во­просом, не смешиваются ли здесь оба компонента: во-первых, метафизическая потребность зависимости и подчинения ДРУГОМУ, вождю, который говорит им, что делать, дает им, следовательно, экзистенциальную и прагматическую легитимацию; во-вторых, свойствен­ный молодежи природный потенциал насилия, избыточ­ные мускульные силы, которые не получают в этом об­ществе разумного направления, не могут найти в нем применения и перегореть. Поскольку в нашем мультикультурном, плюралистичном обществе человек не под­вергается идеологическому принуждению и лишь под­дается соблазнам, постольку индивидуум позволяет увлечь себя тем религиям, сектам, идеологиям, которые более всего соответствуют его персональному покрою (интеллекту, жизненному опыту, воспитанию или невос­питанности, физическим потребностям, нуждам, жела­ниям). Гомосексуалист не позволит себе соблазниться гетеросексуальным богом, добровольно подчиниться ему. Многообразие идеологических опций объективно со­ответствует мировоззренческой панораме прихотей, возникшей после краха мегаисторий и тотально-тота-

[91]

литарных идеологий, а с субъективной стороны отвеча­ет метафизической потребности вновь упразднить при­хотливость и осознать себя метафизически. Экософы, неокельты, асфальтовые хопи (хопи - индейское племя в северной Америке), ариософы, дзен – некоторые из тех опций, которые идеологически заимствуют всего по­немногу: горсть земли, наркотики, руны, медитацию, спи­ритуализм, готику, кровь, азиатчину, мифологию24. Многие из этих групп могли бы быть едиными в непри­ятии технологии и в том, что они не хотят играть в игру либерального, потребительско-эстетического общества. Впрочем, панки, пожалуй, менее, чем skin heads,заинте­ресованы в том, чтобы политически провоцировать об­щество. Ужас, отвращение, брезгливое отстранение доб­ропорядочных бюргеров нашего эстетического общества потребления они принимают за успех и подтверждение своей ценности, но так может быть лишь до тех пор, пока их внешний вид способен пугать тех самых бюргеров. Если какая-нибудь пожилая дама спросит у панка, сколь­ко времени, он ответит, что лучшее время быть панком прошло. Я не могу понять возмущенных криков насчет манипулирования и промывания мозгов в сектах, рас­сматриваю это как тотальное притворство и в равной мере отвергаю, раз уж не обличаю, официозную моно­полию христианского воспитания и промывания моз­гов в нашем культурном ареале. А ведь с недавних пор уже и папа римский подключен к мировому простран­ству Интернета.

Я вновь невольно смешал этическое и эстетическое, и это связано, прежде всего, с тем, что, с нигилистичес­кой точки зрения, прихоти имеют место не только в пре­делах этического и эстетического, но обе крайности про­являют себя весьма прихотливо. Невольно еще и пото­му, что сами предметы настоящего рассмотрения при­нудили меня к смешению этического и эстетического, к

[92]

рассмотрению их на одном и том же уровне. Ведь с точ­ки зрения скуки тотальной неопределенности Я, его ра­дикальной мета-физической потребности все равно, двигаюсь ли я к цели и понимаю себя с позиции этой цели (этически) или делаю моей целью само движение (эстетически), провожу ли я время осмысленно и по­лезно или просто убиваю время. Главное, что душа на­ходится в движении. Если подумать о том, сколько вре­мени и энергии, растраченных во ИМЯ божеств, рас­трачено, в конечном счете, зря, бессмысленно или всего лишь при кажущейся осмысленности, если учесть, чем был для западного человека на протяжении столетий принудительный ЭТОС, жесточайшая МЕТАФИЗИКА, а именно христианская религия, то окажется, что по ре­зультатам своего действия этот ЭТОС сразу и безус­ловно получил в свою пользу лучшие аргументы по срав­нению с эстетическим образом жизни. Причем я еще не упомянул о том, что религии тоже принесли людям не­счастья, разрушения и разгул жестокости. В этом аспек­те можно даже сказать, что польза этоса для других людей находится в обратном отношении к пользе для своего соб­ственного Я, или, другими словами, чем больше достигае­мое благодаря какому-нибудь ЭТОСУ благополучие души и счастье собственного Я, тем больше несчастий для дру­гих, не принадлежащих этому ЭТОСУ. Сколько людей не имело возможности получить этическую сатисфакцию бескровно. Это обстоятельство по меньшей мере оправ­дывает то, что этический образ жизни — во ИМЯ крес­та или свастики, или серпа и молота — не может быть противопоставлен эстетическому в качестве лучшего. Следовательно, нужно оба образа жизни оставлять от­крытыми как произвольные опции, поскольку вопрос о том, что лучше и для кого, требует критериев, определе­ние которых сложнее, чем кажется на первый взгляд. Поскольку этический образ жизни надолго устраняет

[93]

скуку, тогда как эстетический образ жизни вновь и вновь де-проецирует Я и сталкивает в апорию ничто, можно согласиться с тем, что, с точки зрения эгоцентробежного Я, этический образ жизни предпочтительнее эстетического. Ввиду вытекающих для других послед­ствий из этического или эстетического образа действий решение можно найти, по всей видимости, только в том случае, если, как уже неоднократно намечалось, сопос­тавить эти два вида последствий.

На вопрос о том, как эстетическое может компенси­ровать недостаток этоса, метафизический дефицит ав­тономного нигилистического человека, пока еще нет удовлетворительного ответа. Как эстетическое может служить чарующим эрзацем религиозного? Как искус­ство может стать религией, т. е. встать на то место, кото­рое было занято религией? Как может мир, говоря сло­вами Ницше, быть оправданным только в качестве эсте­тического феномена после того, как истина, объявлен­ная отвратительной, отправлена в отставку? Вопросы или способы формулировки некоторых из них заранее предполагают ответы. Чтобы искусство могло занять место религии, а эстетическое вступить на место эти­ческого, религия и этическое должны сами уже быть чем-то эстетическим, по меньшей мере иметь дело с эс­тетическим. Эстетическим, прежде всего, в смысле эс­тетики воздействия и очарования. Этос я здесь опреде­лил как такое поведение и образ действий, когда Я про­ецируется на ДРУГОЕ, МЕТАФИЗИЧЕСКОЕ, ради которого Я существует и перед которым оно в долгу. Оп­ределенное ДРУГИМ, Я приводит себя в движение, трансцендирует к ДРУГОМУ. Чтобы Я могло быть оп­ределено ДРУГИМ, ДРУГОЕ должно очаровать, окол­довать Я, завладеть им, сделать его одержимым, опья­ненным. ДРУГОЕ может быть ИДЕЕЙ, ИМЕНЕМ, СИМВОЛОМ, причем ДРУГОЕ может быть чем-то в

[94]

мире или репрезентировать ничто, быть просто наваж­дением. Ведь ДРУГОЕ на протяжении истории челове­чества - от магических культов, политеизма, моноте­ократических религий и до свастики, серпа и молота и, наконец, «бытия» Хайдеггера — служило магическому обольщению людей. Все желания, надежды, мечты и иллюзии, трансцендирующие данное мгновение, впада­ют в это ДРУГОЕ. Добавим к этому также и высказы­вания Хайдеггера о высоких надеждах, возложенных на решение вопроса о бытии. Очарованный бытием, Хай­деггер в свою очередь очаровал многих, в том числе и меня, хотя и на краткое время, увлек своим обаянием, причем хайдеггеровскому колдовству способствовала онтологическо-этимологическая магия языка. И все же спрошу еще раз, что стало бы с Хайдеггером, если бы он постиг истину бытия, проник в мистерию, — расколдо­вал бы он тогда в какой-то мере бытие?

ДРУГОЕ, ЧАРУЮЩЕЕ, всегда играло двойную роль. Содержательно оно служило исполнению наших желаний, проецируемых из несовершенного мира, т. е. разгрузке, миру, гармонии, спасению, благополучию, справедливости, примирению. Формально оно служи­ло, прежде всего, ответом на наши мета-физические по­требности, осознаваемые лишь исходя из скуки, потреб­ности исхода, ускользания, ответом на наше требование эк-статически трансцендировать данное мгновение. Та­кой формальный ответ мог бы быть предпочтительнее содержательного, и это объясняет, почему многие моло­дые люди быстро меняют одну религию или идеологию на другую, одни чары на другие, что скорее говорит о ценности очарования другим, а не об истине ДРУГОГО. Очарованное, опьяненное, прельщенное иллюзией ДРУ­ГОГО, божественной или утопической идеей, Я устрем­ляет себя к ДРУГОМУ, эк-зистирует в ДРУГОЕ. Одна­ко достигает ли Я ДРУГОГО, соединяется ли с Богом,

[95]

вступает ли в утопию в результате реализации идеи, это не играет с мета-физической точки зрения никакой роли, поскольку для исходящего Я дело не в том, чтобы прийти, а в том, чтобы стремиться идти, дело в филотопии, эк-стазе, трансценденции, психическом возбужде­нии. И это психическое возбуждение, эту увлеченность ДРУГИМ, эту трансценденцию Я воспринимает как удо­вольствие, радость, как «fruitio» (Августин)25. Или, как я сказал в другом месте, надежда на счастье — это, преж­де всего, счастье надежды, счастье ото-двинутости и, если угодно, даже с-двинутости*. Поскольку прибытие упраздняет отбытие, и Я вновь оказывается перед воп­росом «куда?», обусловливающим убегание прочь, Я эк­зистенциально не заинтересовано прибывать куда-либо. С другой стороны, есть эк-зистирование, трансцендирование и радость трансцендирования, ради которых Я в своей идентификации с ДРУГИМ в конечном счете хочет быть для ДРУГОГО и, значит, действовать и жер­твовать для ДРУГОГО.

Радость трансценденции — психическая валюта, ко­торой этическое Я вознаграждается за свои жертвы и самоотречение. Если подумать о том, что чем сильнее и глубже Я очаровано и одержимо ДРУГИМ, отрешается телесно, тем успешнее оно анестезирует себя физичес­ки и с ловкостью факира инсенсибилизируется по от­ношению к тяготам, боли и страданиям, то становится понятно, как мученики и религиозные или политичес­кие фанатики ради ДРУГОГО могут принимать и пере­носить телесные муки. И до настоящего времени верую­щие в той стране, где я пишу эту книгу, самоистязают себя поясом кающихся и взваливают на себя крест Хри­ста не только символически. Они делают это для воз­буждения эк-статического чувства, психической аффек-