Чтение онлайн

По щеке матери медленно прокатилась слеза, так четко видимая мною и ощущаемая каждой частичкой тела. Ее руки сжали мои дрогнувшие плечи, прижимая к себе. Голова опустилась, поникнув словно лишённый солнца цветок, и подбородком касаясь моей макушки. Казалось, что ничего не сможет прямо сейчас испортить этот миг сильнее, причинить мне еще больше страданий и смятения, которые я испытывала прямо сейчас. Я ощущала страх, боль, тяжестью на душе и слабость в теле. Но в тоже время, тело сковал абсолютный покой, которого, признаться, я не чувствовала так давно, что практически забыла, какого это. Когда-то давно мы сидели здесь, я спрашивала о большом мире, который даже сейчас, выглядел для меня именно таким, пугающим, огромным и страшным. Когда-то давно... Когда все было проще, еще до кошмаров, до этого проклятого сна, который сделал из меня то, чем я была сейчас. А мир остался неизменным, таким же, как и годы назад. Словно зверь, что страждет моей крови и смерти, он ждет там, за стенами, за которые я добровольно выезжала. Он по-прежнему видит меня, ждёт, притягивает к себе взгляд и мысли, порабощенные его природной красотой, но скрытые под ужасной маской и окропленной кровью шерстью, среди которой затесались обломки клинков и наконечники копий. Прижавшись к матери, я не смогла сдержать тихие вздохи и слезы, которые вырывались из груди. Тяжело… очень больно и едко на душе... Я не испытывала такого, казалось, и за всю жизнь, но сейчас, оно нашло меня.

– Прости меня, Лиз… я не хотела печалить тебя, прости меня...
– Сессиль погладила меня дрожащей рукой, пальцами касаясь кожи и вызывая на теле мурашки. Я знала, что не хотела, знала, что скорее бы умерла, чем причинила боль, но если душа сама истекала кровью, слезами и ощущением, что добивало меня, ощущение предательства. Здесь уже ничего не сделаешь, как бы отчаянно ты не старался это исправить, все было разделено до этих слов и после… я ощущала себя брошенным псом, тяжело вздыхающим на благосклонных, нежных и теплых руках, спасших его от смерти, голода и морозов. Но несмотря на это… нет пути дальше, и я знала, что подобно подобранному дикому зверю, рано или поздно… я буду вынуждена покинуть нежность родных рук, вернуться в то, откуда пришла израненным во тьму... Которая заковала меня в себе, воспитала..
– Я просто не могу поверить… что уже скоро, ты окажешься в столице, никто из твоих братьев не покидал дом так рано… и никто, никто не делал это так, как ты.

– Я… уезжаю? Мы ведь должны отправляться только на праздник? Неужели я… останусь в столице, вместе с Гвин?
– Мое сердце замерло, не ожидая ни столь смелого шага со стороны отца… ни подобного способа признания, который заставил разум и сердце сначало пасть на колени, а после, заново воспрять. Столица, великий обитель всея Империи, не падшая ни перед кем ни разу, великая цитадель власти и дом каждого из Императоров, которые по-прежнему правят там, как наследники Их. И ведь случилось то, чего я боялась всего несколько дней назад. Но сейчас, это казалось мне великим благом, не терпящим каких-либо сомнений в своей правильности. Будущего нет, я поняла это, оказавшись на лезвие у смерти, видя, что завтрашний день может никогда не начаться, оставшись всего лишь иллюзией. И потому так глупо боятся завтрашнего дня... Пока ты еще жив сегодня.

– Тиер много говорил об этом во время поездки, но сегодня, я увидела в нем уверенность в этом. Все уже готово, ждут только вас двоих… В столице нам выпала удачная возможность поговорить с твоим младшим братом… он согласен присматривать за вами и домом, помимо этого, наставники, разумеется, окажутся рядом, и в столице вы наконец приступите к изучению боевого искусства, в тоже время учась жить самостоятельно. Я не хочу этого, как не хотела отпускать ни одного из твоих братьев. Когда родилась ты… я надеялась, что ты останешься со мной до конца жизни, что даже выйдя замуж, вы будете жить здесь, но… но… но… - Сессиль сжала пальцы на моих волосах, случайно причиняя боль, которую я даже не заметила, слыша отчаяние в голосе матери, и тоску, которую не ощущала никогда прежде. Даже в самые тёмные времена, самые отчаянные дни, когда она плакала у моей кровати, отчаянно молясь близнецам, ее голос не был полон той боли, что слышалась в нем сейчас. Она оставалась здесь одна. Вновь одна. И я... Не могла исправить этого, не могла, не могла. Я не смогла стать дочерью о котором мать мечтала... И сейчас, вынуждена покинуть ее. Меня очаровывала возможность учиться в столице, быть ее неотъемлемой частью, наконец перестав держаться вдали от мира. Я бесконечно любила мать, даже в самые тёмные года, в сердце теплилась любовь, слабее, чем к отцу... Но последние лета дали мне возможность заново разжечь тот огонь, что оказался погашен. Только теперь, это приносило мне боль. Нестерпимую боль о том, что я он смогла стать для нее нужной дочерью.

– Прости меня, прости, что не смогла... Помочь тебе, дать тебе счастье, которое ты заслуживаешь. Которого всегда заслуживала.
– Я подняла взгляд на мать, ощущая, как по щекам струятся едкие, горячие слезы. Все так сложно, так тяжело... Мне было поздно отступать, поздно менять хоть что-то, я уже была не в силах это сделать. Впервые в душе родилась горечь о том, что я избрала этот путь. Настоящая горечь, не парад моих собственных мыслей и переживаний, которые терзали разум, а печаль, печаль, что никогда я не смогу жить обычной жизнью. Но что сделать... Я запятнана, я не могу находится в церкви змея, на моих руках кровь, кровь которая пролита не в защите, далеко не во имя обороны. Моя душа черна, я использую свои силы далеко не только во имя молитв и святости, я знаю, на что иду, и это путь крови, путь отрешённости и лишений. Сивил не примет такую, как я, любой жених отвергнет, позор для Семьи... Я не могу принести матери счастья, как бы я не желала подобного, как бы не молилась, уже нет... Такого шанса.
– Я люблю тебя, люблю... Не забывай об этом, когда я... Я...

– Я знаю, и не разочарована в тебе, наши боги даровали тебе великую честь, они... Забрали тебя к себе, я не смею противиться воле Близнецов, но с каждым годом, я вижу, как теряю тебя, все сильнее и сильнее. Я помню тебя еще столь крошечной, когда ты удивлялась, радовалась или грустила по каждой мелочи, а сейчас, ты столь юна, но уже видела ужасы, худшее из всех. Ты видела смерти, ты видела ересь, ты видела Их. Я даже не представляла, что они дадут тебе такую роль, что они сделают тебя столь несчастной...
– Мать коснулась губами моего лба, убирая с лица растрепанные волосы и поглаживая щеки тыльной стороны ладони, но это не помогало, я была худшей предательницей, худшей из всех... Но другого пути которая не имела, не могла иметь. Воспоминания возвращались ко мне, открытые утерянные в детстве воспоминания, улыбки молодой матери, такой весёлой, почти что порхающей от счастья, и это я разрушила это, я оказалась недостойной, порочной... Такая неправильная, темная, уродливая и кривая. Она хотела дочь, но я... Я... Хуже, чем человек, и я знаю, где должна оказаться. Мне один путь, только там я найду свое место, смогу послужить Империи, всей Империи, и это не может измениться.
– Просто обещай мне, что будешь навещать меня, постарайся быть рядом... В мой последний час, хорошо?

– Я сделаю все, чтобы ты была горда мною... Пусть и перед смертью, ты... Будешь счастлива. Я сделаю все, чтобы ты ушла в Их свет, с улыбкой на лице.
– Я с уверенностью сжала руку матери, наивно полагая, что смогу сдержать эту робкую, почти что провальную в своей основе, клятву. Нет никаких сомнений, что когда-нибудь, это принесет нам обеим нестерпимую боль, множество тоски... Скорби, в последние же мгновения. Я могу оказаться где угодно, в самых отдалённых точках мира, могу погибнуть, но казалось, что это все стоило той ангельской, практически Божьей улыбки, что проскользила по бледному лицу матери, которая в ответ лишь кивнула мне, скрывая слезящиеся глаза, словно я не видела ее слез прежде. Возможно, мне действительно было лучше их не видеть... Никогда, не видеть их никогда.

– Ты самая лучшая дочь, о которой только можно хотеть... Несмотря на все, Лиз. Прости меня, прости... За все это.
– Ее голос дрожал, будто бы вот-вот она собиралась умолкнуть на всегда, но к счастью, эта участь прошла стороной, оставив наш дом в покое. Хотя-бы на сегодняшний день. Тело ослабло, я безвольно опустилась, вновь ощущая себя зверем, брошенной псиной, которая нашла своего любимого хозяина. На душе медленно воцарился забытый за этот волнительный разговор покой, не обремененный страхом и болью. Где-то позади, за закрытыми шторами, медленно погибало под собственной тяжестью багровое солнце, возвещая приход ночи. Скоро должна состояться казнь, но я даже не знала, хочу ли смотреть, как отчаянный и беднейший жрец вновь испытает боль, которую не был достоин. Возможно, я желала провести этот день в покое, в счастье... Не видя новых смертей, очередного кошмарного сна, что наяву предстанет передо мной. Я знала, насколько чудовищно выглядело сожжение... И как горелая плоть ударяла по сознанию, как кипит кровь, и я не хотела быть свидетельницей этого, я хотела быть рядом с Сессиль, наслаждаться ее теплом, перед тем, как я покину этот дом. Но несмотря на все, мне нужно было быть там. Я должна была увидеть лик ереси, ее последствия... Но это не означало, что прямо сейчас, я брошу мать. Напротив, поняв, что времени, возможно, слишком мало... Я сильнее прижалась к ней, наивно полагая... Что возможно, лучше было бы никогда ее не отпускать. Больше никогда.

Ночную мглу, не подвластную ни свету, ни Божьему взгляду, ни спокойствию, разрезала шедшая из уст священников протяжная песнь, которая тревожным волнением стискивала мое сердце. Казалось, что всего несколько минут назад было яркое утро, я радовалась приезду родственников, наряжалась в платья и шутила вместе с Гвин, но вот, не успела я даже задуматься, как наступил он. Вечер. Время казни. Это был первый раз, когда я могла наблюдать нечто подобное в живую… и бесспорно, такого рода событие не могло остаться для меня лишь бессмысленным звуком среди всего оркестра моей жизни. В Империи заживо жгли только еретиков… и магов. Далеко не только погрязшего в ереси, костер мог стать концом для любого чародея, вышедшего из-под повиновения и решившего сбросить цепи, бежав с службы, из школ-темниц или с поля боя. Подобное всегда преследовало тех, кто обладал силой, словно стиснутая вокруг горла петля, которая неизменно душит, играя на страхах и сомнениях. Сейчас, меня тоже не миновала эта участь. Как бы мне не было противно, но невольно, я представляла на месте стоящего посреди веток и привязанного к столбу жреца - именно себя. Связанную по рукам и ногам, лишенную сил, сломленную от тяжких пыток и брошенную перед страждущей крови толпы, которая жаждет только моей смерти, которая видит в тебе негодный инструмент, зверя или вовсе... Расходный материал. Я попыталась сделать все, чтобы суд над жрецом оказался праведным, справедливым, но по итогу... Что в итоге? Он испытает худшую смерть, самую болезненную из всех. Возможно, умереть от Аколита и не было столь ужасным вариантом, каким я его видела. А тем временем, молитва жрецов тянулась уже в течение нескольких десятков минут, не стихая ни на мгновение и продолжая биться в воздухе, словно песня Волка, предательски отвлекая от собственных мыслей, словно и вовсе желая полностью овладеть разумом, завладеть им, полностью оставив на властвование жрецам, или самими Близнецам. Но подобное, к счастью или сожалению, ей было не под силу... Я игралась с песней, то позволяя ей овладеть мыслями, то отталкивая от себя прочь, полностью очищая от нее разум. Это было не просто способом скоротать время, но также, возможностью получше узнать загадочную песню. В ней был свой шарм, некая чарующая деталь, которая взывала к свету души, приковывая его к поющим жрецам, не позволяя отвести взгляд, как бы не хотелось этого сделать, но разумеется, я была значительно выше, и без труда игнорировала подобное, лишь иногда, словно поддаваясь ей, глядела, как наши священники поют. Строки повторялись снова и снова, порой громче, зачастую сходя к шепоту, когда им требовалось восстановить дыхание, чтобы продолжить. Наши жрецы без устали молили богов о том, чтобы душа жреца оказалась во свету… или, хотя бы не познала власти Владык, но что-то подсказывало мне, что Марк не получит ни прощения, ни хорошего конца своей жизни, что в какой-то момент, полностью рухнула во власть тьмы. Только болезненная тьма ждала его дальше. Бездна, будоражащая разум и тело, пугающая своей тяжкой неизвестностью, которая тянула свои незримые для людей нити через мелкие прорехи среди множественной трухи, которая громоздились вокруг деревянного столба, воздвигнутого совсем недавно. Казалось, будто он являлся неким алтарем, воздвигнутым следуя четко известным и давно выработанным законам. Что если сжигая людей, мы приносим их в жертву? Возможно ли такое, что богам хотелось испить силы своих предавших жрецов? Или же, только так можно быстрее и лучше опознать, что в бесконечную тьму летит именно душа их верноподданного, который, возможно, заслуживает спасения, или особого наказания. Это казалось такой невозможной сказкой, блажью, но в тоже время полной ложью, которая удивительным образом заставила меня улыбнуться, тяжело и болезненно. Я не хотела дальше думать об этом, забивая разум ненужными вещами и подобными, бредовыми предположениями. Сидя в далеко от основном действа, я предпочитала прямо сейчас одиночество… по крайней мере далеко не общество тех, кто стоял около столба, лишь молча созерцая как готовится костер, что вот-вот, должен будет вспыхнуть.

Я была бы рада провести еще времени с матерью, в ее ласковых объятьях, разговаривая обо всем на свете, ровно так, как то было раньше. Но Аколит, которую я встретила во время наших прогулок с Сессиль, настояла на посещение казни, подле нее. Мать не решилась на это, сказав, что лучше поближе познакомиться с Аль, которая, по ее словам, скорее всего, сможет связать свою жизнь с Людвигом, даже несмотря на то, как именно закончится спор брата и отца. Но несмотря на столь милосердные слова, называть девушку членом семьи Сессиль начисто противилась, предпочитая использовать десятки слов и оборотов, лишь бы не выступать на эту территорию. Впрочем… возле костра не хватало далеко не только моей матери, никто из моей семьи, включая Гвин, пока еще не явился на это представление. Тиер и Людвиг вели переговоры с Тревелья, не выходя из имения, названная сестра прямо сейчас отдыхала в комнате, отсыпаясь после тяжелого дня. Ей не было интересно на смерть через сожжение, я разговаривала с девушкой об этом, и как оказалось, она видела это с самого раннего детства, как и повешение и даже военный суд, происходящий крайне быстро и просто, ударом в сердце или горло взмахом клинка. А вот проведенные нами пытки, сильно истощили девушку, во многом, из-за множественного магического влияния, идущего в течение целого дня с самых разных сторон. Мои силы, текущие через нее практически всегда, келья Аколита, наполненная силой, умирающий жрец и его сожженная книга, что при своем медленном крахе выпускали отчаянные волны магии. Не будь она из рода Грау, подобное бы оказало на нее ужасное влияние, но благодаря древней крови, Гвин отделалась лишь усталостью, да еле заметной головной болью. Тем не менее, от подобного мне легче не становилось, сон казался излишком, а Аколит не появлялась… по-прежнему ошиваясь где-то в доме, оставив меня наедине с мыслями и скорым мертвецом.

Остальное окружение не придавало мне никакой уверенности ни в чем, что могло произойти дальше. Мне не было интереса говорить с ними, и даже не пыталась завести разговор, не находя ровным счетом никого, достойного этой части. Крестьяне, которые подготавливали столб, порой перекидывающиеся несмешными шутками, не вызывали во мне доверия, и признаться, они сами несколько раз бросали на меня испуганные, почти что презрительные взгляды, всячески стараясь находится от меня на расстоянии. Несколько гостей, сидящих на траве и глядящих на величественное сооружение, разговаривали между собой о каких-то неважных вещах, вмешиваться в диалог я не хотела, да и не считала подобное нужным. Юноша Аколит, подходить к которому я боялась, оставался последним вариантом, который разумеется, я отбросила первым же делом. После того, как я залезла в его разум и переворошила мысли, мне было слишком страшно рядом с ним, опасаясь той кары, которую он мог обрушить на меня. Но, к счастью или сожалению, он был занят, стоя на соломе и вырезая на столбе какие-то письменна, начисто игнорируя недовольный ропот крестьян, которые из-за этого не могли покончить с работой и разойтись по домам. Во многом, потому что тот прижимал к полу брошенную вокруг солому. Удивительно, но Мирен здесь тоже видно не было, хотя признаться, первую, кого я ожидала увидеть, была именно девушка, что оказалась главной, в какой-то мере важнейшей вехой в жизни Марка, полностью изменившая абсолютно все. Жрица вообще не попадалась мне на глаза в течение остатков дня, но и в главном зале ее больше не было. Я даже попала в лазарет, но и там оказалось, что матриарха нет, а лекари сказали, что не могут поведать о том, где девушка сейчас находится. Ей обещали встречу с жрецом, случилась ли она? Или все попросту устали ждать ее пробуждения, решив, что это не стоит того? Спросить у самого Марка я не могла, все так же из-за Аколита, к которому боялась подходить. Ответом на эти вопросы мне стали тихие шаги, сминающие траву под ногами матриарха, плавно шествующей к месту сожжения, держа руки около пояса, сжимая их между собой и пальцами, маниакально и нервно, царапая тыльные стороны ладоней. Каждый ее шаг казался движением змеи, изощренным, подвижным, я видела, как ее спина и торс двигаются единым механизмом, как ноги перебирают по земле, практически желая слиться в единый хвост и избавиться от этих ненужных, раздражающих движений, но в итоге, лишь имитирующие движения знакового животного, которому та служила и возносила молитвы.