Чтение онлайн

– Подъем! – мой голос гулко разносится по пустому дому.

Они вздрагивают, моргают, протирая глаза. Мурат что-то недовольно бормочет, но замолкает, встретившись со мной взглядом.

– Город не исследует себя сам. В путь через полчаса.

Елисей, не говоря ни слова, принимается за завтрак. Он раскидывает на углях тлеющего костра плоский камень, смазывает его остатками жира.

Ломтики вчерашнего мяса шипят, выпуская ароматные капли. Добавляет горсть сушеных кореньев – они трещат, наполняя воздух пряной горечью.

Потом крошит в глиняную миску твердый сыр, заливает его горячим отваром из трав – получается густая, дымчатая похлебка.

Мы едим молча. Мясо жесткое, но сытное, похлебка обжигает губы, но согревает изнутри. Даже Мурат, вечно недовольный, хмуро облизывает пальцы.

– Елисей остается здесь, – объявляю я, вытирая нож о штаны. – Остальные – на осмотр города. Мурат, западная часть. Артем – восточная.

Они кивают. Никто не спрашивает, куда пойду я.

Я указываю на полуразрушенную башню вдалеке.

– Встречаемся там к полудню. Если что-то найдете – сигнал дымом.

Они расходятся, плечи напряжены, шаги осторожные. Я жду, пока их фигуры не растворятся в утреннем тумане, и поворачиваю на север.

Туда, где ждут Врата.

Тишина здесь была особенной – густой, вязкой, словно сам воздух застыл в ожидании. Я шагал по выщербленным камням мостовой, и каждый мой шаг эхом отдавался в пустых глазницах окон.

Город напоминал высохший труп – обтянутые ветхой кожей дома, скрипучие остатки былой жизни под ногами: позеленевшая медная монета, женский гребень с запутавшимся в зубах темным волосом.

Кто ты была, хозяйка этого гребня? Куда вас всех унесло, словно осенние листья?

Мысли обрывает едва уловимый звук.

Не скрип и не стук – просто... нарушение тишины. Как рябь на поверхности мертвого озера.

Правая рука сама потянулась к арбалету, пальцы привычно обхватили рукоять. Я замер, превратившись в слух.

Переулок. Узкий, как горло бутылки. Груда разбитых ящиков, из-под которых торчит что-то блестящее – возможно, осколки зеркала.

– Выходи. – Мой голос прозвучал громче, чем я планировал.

Тишина в ответ. Но теперь я чувствовал – там кто-то есть. Сердце забилось чаще, но не от страха – от того странного возбуждения, что всегда появлялось перед схваткой.

Я сделал шаг вперед, и тогда…

Глаза.

Два огромных темных озера, полных такого первобытного ужаса, что у меня непроизвольно сжались кулаки. За ящиками притаилось существо – нет, девушка, маленькая, как подросток, но по изможденному лицу видно – ей давно не тринадцать.

Ее грязные пальцы впились в разорванный подол платья, словно пытаясь прикрыть им рану на руке – красную, воспаленную, с желтыми подтеками гноя. Когда я сделал еще шаг, она вжалась в стену, будто пытаясь провалиться сквозь нее.

Что-то в этом жалком комочке дрожи заставило мою руку отпустить арбалет.

Я медленно опустился на одно колено, чтобы не казаться таким огромным.

– Ты ранена?

Она не ответила, только губы ее задрожали, обнажив сломанный передний зуб.

Я достал флягу, и металл блеснул в утреннем свете. Девушка зажмурилась, как от удара.

– Пей, – я поставил флягу на землю и откатил ее к ней ногой.

Я медленно подношу ладонь к груди.

— Зоран.

Мое имя падает в тишину, как камень в болотную трясину. Девушка прижимает флягу к перепачканным губам, делая несколько жадных глотков. Вода стекает по ее запыленному подбородку, оставляя чистые дорожки, словно слезы.

— Как тебя называть, сестра?

Она лишь сильнее сжимает флягу, и я замечаю, как дрожат ее пальцы — тонкие, изящные, но покрытые царапинами и грязью. Глаза — два темных озера, в которых плещется буря: страх борется с надеждой, недоверие — с отчаянной потребностью в помощи.

Я стискиваю челюсти.

Врата ждут. Северный путь зовет. Но бросить ее здесь — все равно что предать самого себя.

— Пойдем со мной, Весняна, — говорю я мягко, называя ее весенним именем, ведь встретил ее на рассвете. Моя рука застывает в воздухе, не приближаясь.

Она съеживается, будто ожидая удара, но глаза уже не дичатся так сильно.

— Клянусь оружием и честью, не причиню вреда, — в голосе прорывается металлическая твердость. — Рана твоя гноится. Нужен травник.

Ветер играет ее спутанными волосами цвета спелой ржи, треплет оборванный подол рубахи. В ее позе читается вековая покорность судьбе, но теперь сквозь нее пробивается что-то еще — робкое любопытство.

Я провожу ладонью по щетине, ощущая усталость.

— Ладно.

Осторожно, как берут птенца, выпавшего из гнезда, я накидываю на ее плечи свою куртку. Она не сопротивляется, но и не помогает — будто зачарованная.

— Пойдем, Весняна.

Мы идем медленно, я нарочно громко стучу сапогами по камням. Она семенит следом, держась на расстоянии двух шагов, готовая в любой миг обратиться в бег.

Елисей поднимает голову, когда мы входим в лагерь. Его глаза расширяются при виде девушки.

— Кого привел, боярин?

— Молчит. Ранена, — бросаю я, чувствуя, как девушка прячется за моей спиной. — Полечи ее.

Елисей хмурится, но кивает. Протягивает руку, как к дикому зверьку.

— Иди-ка, милушка. Покажи, где болит.

Девушка смотрит на меня, и в ее взгляде — немой вопрос.

— Он не тронет тебя, — говорю я, и странное тепло разливается в груди. — Я... вернусь.

Поворачиваюсь к выходу, но ее тонкие пальцы вдруг цепляются за мой рукав.

— ...Радослава, — выдыхает она, и голос ее хриплый, как скрип древних ветвей.

Я замираю.

— Радослава?

Она кивает, тут же опуская глаза, будто испугавшись собственной смелости.

— Хорошо, Радослава. Вернусь.

Ветер усиливается, неся с собой пыль и песок из Пустошей. Врата ждут.

Бросаю последний взгляд на лагерь и шагаю вперед — навстречу тайнам этого проклятого города.

Елисей.

Раны чистые. Гной вымыт, воспаление спадет через день-два, если приложить правильные травы.

Я откидываюсь на пятки, вытирая влажные руки о подол рубахи. Девушка — Радослава — сидит передо мной, склонив голову. Ее пальцы нервно теребят край моей перевязи, но когда я коснулся раны отваром из коры дуба, она не застонала. Только губы плотно сжала, да веки дрогнули.