Чтение онлайн

Формально это была ссылка в «южную Сибирь», как называли Кавказ современники. Но о выходке со стихами он совершенно не сожалел. Страдал только, что из-за его стихов попался Раевский. Переживал, что расстроил бабушку. Но свой перевод в Нижегородский полк воспринимал даже с юмором.

От того времени Владимир Бурнашев оставил один анекдот (в смысле – рассказ о случае), произошедший с Лермонтовом или, если быть точнее, с новой формой Лермонтова. Приятель поэта по юнкерской школе и большой шутник Костя Булгаков, сын московского директора почт, зашел попрощаться с Михаилом Юрьевичем, не застал никого дома, но увидел привезенную от портного форму Нижегородского полка. Форма ему понравилась, и он ее примерил, а примерив, решил в ней прогуляться. Слуга Лермонтова умолял этого не делать, но Костя тут же сел в пролетку и укатил. В это время Лермонтов ездил по столице и наносил прощальные визиты. У Английского магазина он случайно столкнулся с великим князем Михаилом Павловичем, и тот «остановил его и, грозя пальцем, сказал: „Ты не имеешь права щеголять в этой лейб-гусарской форме, когда должен носить свою кавказскую: об тебе давно уж был приказ“. – „Виноват, ваше высочество, не я, а тот портной, который меня обманывает. Между тем по делам, не терпящим отлагательства, необходимо было выехать со двора“, – был ответ Лермонтова. „Смотри же, поторопи хорошенько твоего портного, – заметил великий князь, – он так неисполнителен, верно, потому, что, чего доброго, подобно тебе, шалуну, строчит какую-нибудь поэму или оду. В таком роде я до него доберусь. Но, во всяком случае, чтоб я тебя больше не встречал в этой не твоей форме“. – „Слушаю, Ваше высочество, – рапортовал Лермонтов, – сегодня же покажусь в городе кавказцем“. – „Сегодня, так, значит, экипировка готова?“ – спросил великий князь. „Постараюсь в исполнение воли вашего высочества из невозможного сделать возможное“, – пробарабанил Лермонтов, и его высочество, довольный молодецким ответом, уехал. Он отправлялся в Измайловские казармы, почему кучер его, проехав часть Невского проспекта (встреча с Лермонтовым была против Английского магазина), повернул за Аничковым мостом на Фонтанку, и тут, едва подъехали сани великого князя к Чернышеву мосту, от Садовой вперерез, мимо театрального дома, стрелой несутся сани, и в санях кавказский драгун, лорнирующий внимательно окна театральной школы. Великий князь, зная, что во всем Петербурге в это время нижегородского драгуна не находится, кроме Лермонтова, и удивился быстроте, с которою последний успел переменить костюм, велел кучеру догнать быстро летевшего нижегородского драгуна; но куда! у лихача был какой-то двужильный рысак, и баранья шапка мигом скрылась из глаз».

Вернувшись в Измайловские казармы, великий князь тут же отправил на квартиру к Лермонтову одного из подпоручиков, чтобы тот выяснил, каким образом Лермонтову удалось так быстро переодеться в положенную ему кавказскую форму. К тому времени Булгаков как раз рассказывал поэту, как удирал от великого князя. Подпоручика, бывшего тоже из школьных приятелей Лермонтова, посвятили в историю с формой. Но великому князю он доложил, что «Лермонтов, откланявшись ему, полетел к своему неисправному портному, у которого будто бы были и все вещи обмундировки, и, напугав его именем великого князя, ухватил там все, что было готового, и поскакал продолжать свою деловую поездку по Петербургу, уже в бараньей шапке и в шинели драгунской формы. Великий князь очень доволен был исполнительностью Лермонтова, никак не подозревая, что он у Чернышева-то моста видел не Лермонтова, а шалуна Булгакова».

Как хотите, но убитые горем и рассматривающие отъезд на юг как трагедию так себя не ведут. Для молодого поэта это было своего рода приключением. А Кавказ? Кавказ он любил!

И совершенно верно о значении столь неожиданного поворота в судьбе Лермонтова сказала Евдокия Растопчина, помнившая его еще по Москве: «Эта катастрофа, столь оплакиваемая друзьями Лермонтова, обратилась в значительной степени в его пользу: оторванный от пустоты петербургской жизни, поставленный в присутствие строгих обязанностей и постоянной опасности, перенесенный на театр постоянной войны, в незнакомую страну, прекрасную до великолепия, вынужденный, наконец, сосредоточиться на самом себе, поэт мгновенно вырос, и талант его мощно развернулся. До того времени все его опыты, хотя и многочисленные, были как будто только ощупывания, но тут он стал работать по вдохновению и из самолюбия, чтобы показать свету что-нибудь свое, о нем знали только по ссылке, а произведений его еще не читали».

19 марта из столицы империи отбыл в западном направлении молодой убийца Пушкина Дантес. И в тот же день, в другом направлении, на юг, из той же столицы выехал Михаил Юрьевич Лермонтов. Его путь лежал на Кавказ, для участия, как он думал, в большой войсковой операции по усмирению горцев. Операция была разработана как устрашающий маневр, демонстрирующий силу русского оружия – чтобы, как следует припугнув врага, поставить того в условия однозначного выбора: добровольно перейти под руку русского царя, то есть просить чуть не слезно добровольно присоединить родные земли к новому отечеству. Осенью (а император был уверен в «добровольном» решении туземцев) планировался визит Николая в действующую армию и военный смотр. Неужто император всерьез думал покорить Кавказ за полгода? Похоже, что так.

Лермонтов к началу военной кампании не успел. Он почти на месяц задержался в весенней Москве. Он страшно соскучился по своим друзьям, вот и наверстывал теперь упущенные в разлуке годы. Тем более что еще неизвестно, как могла сложиться его кавказская судьба: шальная пуля – вот и поставлена точка. Он много времени проводил у Марии Лопухиной, переписку с которой никогда не прекращал, и – вполне может быть – виделся с Варенькой, но если и виделся, то биографам это неизвестно. Зато точно известно, с какими барышнями он эти три недели почти не расставался, – с сестрами Мартыновыми. В этом московском доме он бывал постоянно. Братья Мартыновы были его приятелями по школе подпрапорщиков и юнкеров – старший Михаил и младший Николай, тот самый «свирепый человек» из воспоминаний Тирана. «Свирепый человек» и привел в московский дом офицера Лермонтова: он тоже по дороге из Петербурга остановился в Москве, и он добровольцем ехал на Кавказ – туда же, куда и Лермонтов. Старшим Мартыновым неказистый разжалованный офицер не нравился, но и отказать от дома они ему не могли. А девицы Мартыновы, которым офицер читал стишки, очень даже были довольны. Даже после отъезда Николая двери мартыновского дома перед ним не захлопнулись. Не эти ли веселые вечера с сестрами своего будущего убийцы и задержали в Москве поэта? Вполне может быть.

М. Ю. Лермонтов

Автопортрет (1837–1838)

В расположение войск, как считал Висковатов, офицер Лермонтов прибыл, когда командующего Вельяминова в Ставрополе, где находился штаб Кавказской линии, уже не было. Лермонтов, мало того что задержался в Москве, он еще и ехал на Кавказ через Тамань. Вот в Тамани-то и берет начало не только одноименная его повесть, но и неприятная история с пропавшими письмами. Якобы, отбывая на юг, поэт пообещал Мартыновым доставить к их сыну, Николаю, пакет с письмами, то есть с последними вестями из дома. Но в Тамани, где Лермонтов ожидал почтового судна до Геленджика, он поселился (точно по его повести) в доме контрабандистов, которые приняли его за полицейского агента и ограбили. Вместе с поклажей исчез и пакет с мартыновскими письмами. Николаю, когда поэт с ним встретился, он мог только передать свое сожаление и триста рублей из собственного кармана. Николай отписал об этом несчастье отцу, а тот ответил, что господин Лермонтов не мог ничего знать о деньгах, если сам не распечатал посылку. Так и родилась легенда, что никто Лермонтова не обкрадывал, а он исключительно из зловредного любопытства пакет вскрыл, письма прочитал и стал распускать слухи о вещах, узнать о которых можно было только из переписки. Полным доказательством его вины отец Мартынов якобы считал то, что ничего о деньгах в посылке Лермонтову не говорил, а если тот не вернул писем, но вернул деньги – так он пакет и вскрыл, а потом объявил, что его обокрали.

История была нехорошая, как говорили «с душком», но почему-то до 1841 года, до того памятного лета, наружу не выплывала. С душком, собственно, получалось и объяснение, почему Николай Соломонович стрелялся с Михаилом Юрьевичем не в 1837, а аж в 1841 году. Странно, не правда ли, столько времени ждать? Какое-то специфическое понятие о фамильной чести, смыть пятна с которой можно лишь спустя четыре года. Однако ни в 1837, ни даже в 1840 году, когда Михаил Юрьевич делился с Николаем Соломоновичем творческими планами, последний о дуэли не помышлял – напротив, приятели мирно сидели в его шатре и пили вино. А слухи о сестрах Мартыновых, как пишут защитники чести Мартынова Николая, вовсю уже гуляли по всему Кавказу и по Москве. Вот ведь какая незадача!

Однако мы забежали вперед. 10 апреля Лермонтов выехал из Москвы (а 21 мая был уже, согласно Висковатову, в Геленджике (в Геленджик Висковатов отправляет Лермонтова через Тамань). Там он доложил о своем прибытии генералу Штейбену и вместе с его частями конвоировал транспорт по Геленджикской кордонной линии от Ольгинского кордона до Агинского укрепления. В этом переходе с постоянными перестрелками генералу Штейбену дважды пришлось отражать серьезные нападения. На Кавказе шла война.

Власть над Кавказом передала России Турция по Адрианопольскому миру 1830 года, хотя сами турки никакой власти над горскими народами не имели. Теперь официально считалось, что Кавказ – территория Российской империи, на деле же выходило, что местные жители с этим совершенно не согласны. Лермонтов помнил из детства лишь рассказы о набегах горцев, но после 1830 года русская армия на Кавказе вела уже широкомасштабную войну. И вела крайне неудачно: солдаты были вооружены уже устаревшими к тому времени гладкоствольными кремневыми ружьями, в качестве артиллерии использовались часто негодные от старости пушки с рассыпающимися при выстрелах деревянными лафетами или короткоствольные «единороги», которые от отдачи при выстреле опрокидывались на самих артиллеристов. Связь между гарнизонами была затрудненной, и если горцы налетали, то солдаты оказывались с врагом один на один. Учитывая, что в большинстве гарнизоны были малочисленными, то потери оказывались кошмарными. Однако, как писал Григорий Филипсон, «в 1837 году в Петербурге глядели на дела своеобразно, и там не подозревали, что войска имели дело с полумиллионным горным населением, никогда не знавшим над собою власти, храбрым, воинственным, которое в своих горных, заросших лесом трущобах на каждом шагу имеет сильные природные крепости. Там еще думали, что горцы не более как возмутившиеся русские подданные, уступленные России их законным повелителем, султаном, по Адрианопольскому трактату».

На фоне неутешительных ежедневных сводок визит императора осенью 1837 года выглядел даже смехотворно. Армии нужно было показать достижения, а их в целом не было: завоевываемые сражались за каждый аул, каждый дом, каждый куст. В ответ на это русские жгли горские селения, резали скот, захватывали пленных. Горцы же нападали по ночам и резали русских. Чтобы контролировать Кавказ с юга, русские возвели по Черноморскому побережью целую цепь крепостей. В 1837 году армия Вельяминова должна была «очистить» и «замирить» земли к юго-востоку от Геленджика, захватить устья рек Пшады и Вулана и также построить там сильные крепости.

Экспедиция, в которую Лермонтов опоздал, началась 9 мая. Выехавший раньше Николай Мартынов, а также друг и родственник Лермонтова Алексей Столыпин по прозванию Монго – успели. Экспедиция вышла из Ольгинского кордона. Бои с горцами были кровопролитными и безнадежными: как только русским удавалось их одолеть, горцы рассеивались, но стоило встать на бивуак – начинались новые нападения. Буквально сразу же армия потеряла полсотни человек. Как писал Висковатов, «шла постоянная перестрелка, перемежавшаяся дикими криками горцев и громким «ура!». Трофеями дня были несколько трупов горцев, у которых отрубили головы и затем завернули и зашили в холст. За каждую голову Вельяминов платил по червонцу и черепа отправлял в Академию наук. Поэтому за каждого убитого горца шла упорная драка, стоившая порой много жизней с той и другой стороны. У горцев образовался обычай, отправляясь в военное предприятие, давать друзьям и союзникам клятвенное обещание привозить обратно мертвых или, если то окажется невозможным, отрубать голову убитого и привозить ее семейству; не сделавший этого принимал на себя обязательство всю жизнь содержать на свой счет вдову и детей павшего товарища».

Вельяминов пробовал вести переговоры со старейшинами, но переговоры ничего не дали: старейшины заверили генерала, что их народ предпочтет умереть, но не покориться. С большими трудами (и потерями) к концу мая удалось пробиться к перевалу и в устье реки Ишад начать строительство укрепления из дерева и кирпича-сырца. Это мероприятие заняло больше месяца. Лермонтов, использовать которого на строительстве было бессмысленно, находился все это время – где? Судя по записям в послужном списке – у Вельяминова, хотя должен был находиться в Нижегородском драгунском полку, стоявшем в Грузии. Судя по письму Раевскому – и вовсе объездил весь Кавказ. Судя по многочисленным «показаниям» современников – и вообще «на водах». И снова вспоминаем Висковатова: на Кавказ Лермонтов прибыл через Тамань, но… это все равно, что ехать на Кавказ через Египет!