Чтение онлайн

Наилучшим образом военный след Лермонтова на Кавказе изучил Юрий Беличенко, сам бывший кадровый офицер. В отличие от гражданских исследователей он отлично знал, что нужно искать и на что обращать внимание. Поэтому, рассказывая о перемещениях поэта по Кавказу как в 1837 году, так и в последующие годы, я буду ссылаться именно на его сведения. Мог ли Лермонтов быть 21 мая в Геленджике? Если учесть, что на карандашном наброске «Сцены из Ставропольской жизни» стоит поставленная его же рукой дата – «мая 18, 1837», то каким образом?! И с его же слов нам известно: «Простудившись дорогой, я приехал на воды весь в ревматизмах; меня на руках вынесли люди из повозки, я не мог ходить – в месяц меня воды совсем поправили; я никогда не был так здоров, зато веду жизнь примерную; пью вино, только когда где-нибудь в горах ночью прозябну, то, приехав на место, греюсь». Какой Геленджик?! 21 мая Лермонтов был «весь в ревматизмах». А приехал он в Ставрополь, судя по многочисленным воинским документам, в начале мая. Не через Тамань. Но по нормальной дороге из Москвы. 12 мая ставропольскому доктору Шлитеру генерал Петров, замещавший Вельяминова во время отсутствия, поручает освидетельствовать Лермонтова на предмет болезни. Шлитер ставит диагноз, и Лермонтова отправляют на лечение в пятигорский госпиталь, то есть – «на воды». А в Нижегородский драгунский полк летит сообщение, что офицер Лермонтов прибыть не может, так как находится на излечении в пятигорском госпитале. С месяц Лермонтов находится в Ставрополе, здесь он находит прототипы для будущей прозы – «Героя нашего времени».

Здесь чуть отвлечемся. Доктор Майер станет в романе доктором Вернером, дуэлянт и задира Колюбакин – Грушницким. Колюбакин был личностью легендарной: разжалованный в рядовые за то, что прилюдно дал своему полковому командиру звонкую пощечину, он тут же попал на Кавказ. С этим прототипом Грушницкого Лермонтов сначала подружился, а потом столь же стремительно раздружился. Но в романе его вывел. А Колюбакин выводил его в своих устных рассказах. Один был таков: как-то четверо офицеров, среди которых был и Лермонтов, отпросились у генерала Вельяминова (дело было уже после отдыха на водах), чтобы съездить на пару недель в Георгиевск, наняли немецкую фуру и отправились с охраняемой колонной, регулярно курсировавшей между укрепленными городками. Так вот, говорил Колюбакин (сам имевший взрывной характер), Лермонтов «сумел со всеми тремя своими попутчиками до того перессориться на дороге и каждого из них так оскорбить, что все трое ему сделали вызов, он должен был наконец вылезть из фургона и шел пешком до тех пор, пока не приискали ему казаки верховой лошади, которую он купил. В Георгиевске выбранные секунданты не нашли возможным допустить подобной дуэли: троих против одного, считая ее за смертоубийство, и не без труда уладили дело примирением, впрочем, очень холодным». На эти колюбакинские рассказы поэт только посмеивался. Но надо отдать должное и Колюбакину: когда через пару лет Лермонтов вывел его в своем романе, он ничуть не обиделся, наоборот, смеялся от души. А вот доктор Майер обиделся. Но все веселья и обиды – еще далеко впереди. Пока что Лермонтов только начинает обживаться на Кавказе.

В конце мая он переезжает из Ставрополя в Пятигорск, согласно предписанию доктора Шлитера. И пишет оттуда Марии Лопухиной, что снял чудесную квартиру, и из его окна видна вся цепь снеговых гор и Эльбрус. «Надеюсь порядком поскучать всё время, – добавляет он, – покуда останусь на водах, и, хотя очень легко завести знакомства, я стараюсь избегать их. Ежедневно брожу по горам, и одно это укрепило мне ноги; поэтому я только и делаю, что хожу: ни жара, ни дождь меня не останавливают… Вот примерно мой образ жизни, милый друг; не так уж это хорошо, но… как только я выздоровлю, то отправлюсь в осеннюю экспедицию против черкесов, когда государь будет здесь». И все бы понятно, но: как может отправиться в экспедицию с Вельяминовым прапорщик Нижегородского драгунского полка, если его полк «прописан» в Тифлисе??

Беличенко объясняет и этот парадокс: там же, на водах, пользуется серными ваннами генерал-майор Вольховский, готовый посодействовать Лермонтову отличиться в боях. Для этого Лермонтова просто прикомандировывают не к стоящему в Грузии Нижегородскому полку, а в закубанский отряд того же полка. А 31 июля появляется запись о прикомандировании его к Тенгинскому пехотному полку. И когда Нечволодов, непосредственный начальник Лермонтова, присылает в сентябре в закубанский отряд продовольственный аттестат на денщика офицера Лермонтова, командир этого отряда сообщает, что прапорщика Лермонтова в отряде не имеется. Генерал Розен причислил Лермонтова в расквартированный в Анапе эскадрон полка, который должен был обслуживать приезд государя. Но – какого полка? Беличенко считает, что в эскадрон Кавказского линейного войска, то есть в казачий полк. И тогда, объясняет он, понятно, почему Лермонтов переезжает по всей линии, по ее левому флангу. Из этого назначения Беличенко выводит и «дело о пропавших письмах».

Висковатов считал, что этот пакет с письмами поэту вручили в Москве. Однако, если в Москве, то непонятно: а зачем? Сына старшие Мартыновы только что видели. Какие такие события могли стрястись, чтобы ему вслед слать письма? Однако старшие Мартыновы собирались лечиться летом на водах. В то же самое время и на тех же водах был и Лермонтов, который потом отправлялся в полк. Вот там-то и тогда-то Мартыновы и вручили ему пакет с письмами. Сына они не видели с весны. Это объяснение – наиболее внятное из всех, которые мне приходилось встречать, хотя и оно не объясняет, почему история с письмами спустя четыре года могла стать причиной дуэли!

По Беличенко, поэт выезжает в расположение своего отряда в сентябре. И вот теперь путь ведет его в Тамань. Там происходит его столкновение с контрабандистами, и оттуда, дождавшись хорошей погоды, он морем плывет в Геленджик, успевая или не успевая к визиту императора. А уж из Геленджика совершает переход на Ольгинский кордон и прибывает туда 29 сентября (эта дата есть в бумагах). И оттуда приходит рапорт командира закубанского отряда генералу Розену, что «первый период экспедиции окончен, а второй Государь Император в бытность его в Геленджике изволил отменить, а потому я предписал вместе с сим прапорщику Лермантову отправиться к своему полку».

Вот тогда-то и начинается большое путешествие Лермонтова по Кавказу, о котором он сообщал поздней осенью другу Раевскому: «с тех пор как выехал из России, поверишь ли, я находился до сих пор в беспрерывном странствовании, то на перекладной, то верхом; изъездил Линию всю вдоль, от Кизляра до Тамани, переехал горы, был в Шуше, в Кубе, в Шемахе, в Кахетии, одетый по-черкесски, с ружьем за плечами; ночевал в чистом поле, засыпал под крик шакалов, ел чурек, пил кахетинское даже…»

Выполняя предписание, Лермонтов движется в Тифлис, не зная, что еще 11 октября император его «помиловал» и отдал распоряжение перевести в лейб-гвардии Гродненский гусарский полк корнетом. Он проделает весь путь от Ставрополя до Тифлиса, чтобы об этом узнать. И расскажет Раевскому в письме, что «два раза в моих путешествиях отстреливался: раз ночью мы ехали втроем из Кубы, я, один офицер нашего полка и черкес (мирный, разумеется), – и чуть не попались шайке лезгин», а побывав в Тифлисе, добавит: «Хороших ребят здесь много, особенно в Тифлисе есть люди очень порядочные; а что здесь истинное наслаждение, так это татарские бани! – Я снял на скорую руку виды всех примечательных мест, которые посещал, и везу с собою порядочную коллекцию; одним словом, я вояжировал. Как перевалился через хребет в Грузию, так бросил тележку и стал ездить верхом; лазил на снеговую гору (Крестовая) на самый верх, что не совсем легко; оттуда видна половина Грузии, как на блюдечке, и, право я не берусь объяснить или описать этого удивительного чувства: для меня горный воздух – бальзам; хандра к черту, сердце бьется, грудь высоко дышит – ничего не надо в эту минуту; так сидел бы да смотрел целую жизнь».

В начале ноября оказавшись в Тифлисе, Лермонтов получает распоряжение отправиться в Караагач, где стоял тогда его Нижегородский полк, поскольку приказ о его переводе в Гродненский еще не дошел. Но полк в это время был отправлен в Кубу, где вспыхнуло восстание, а потом был переведен в Шемаху. Так что Лермонтову пришлось добираться до Кубы и Шемахи, а оттуда вместе с полком возвращаться в Кахетию. Во время недолгого пребывания в Грузии он успел посетить свою троюродную тетку Прасковью Ахвердову, воспитательницу Нины Чавчавадзе, жены и вдовы Грибоедова, равно как и саму семью Чавчавадзе. А 25 ноября до Тифлиса дошел наконец-то императорский приказ, и Лермонтова выключают из списков полка, а он сам покидает Грузию в начале декабря, когда и пишет другу Раевскому резюмирующее пребывание на Кавказе письмо с характерными словами в конце: «Начал учиться по-татарски, язык, который здесь, и вообще в Азии, необходим, как французский в Европе, – да жаль, теперь не доучусь, а впоследствии могло бы пригодиться. Я уже составлял планы ехать в Мекку, в Персию и проч., теперь остается только проситься в экспедицию в Хиву с Перовским. Ты видишь из этого, что я сделался ужасным бродягой, а, право, я расположен к этому роду жизни. Если тебе вздумается отвечать мне, то пиши в Петербург; увы, не в Царское Село; скучно ехать в новый полк, я совсем отвык от фронта и серьезно думаю выйти в отставку».

Совсем отвык от «фронта», то есть от муштры и смотров, и хотелось бы остаться на Кавказе… Но он «прощен» переводом в гвардейский Гродненский полк, который стоит в глуши, в Новгородской губернии. Вместо гор – болота, вместо кавказских вольностей – строгость во всем. Правда, и в эту глушь он увезет массу кавказских впечатлений и воспоминаний. Теперь он точно знает, где происходит действие его поэмы «Демон», – на Кавказе. На Кавказ он поместит героев своей будущей прозы. За этот год он увидел и перечувствовал много больше, чем за всю свою предыдущую жизнь. И все сразу превращалось в материал для стихов и прозы. В этот год, хотя тело его ходило по горам, читающей публике было представлено стихотворение «Бородино». Написал его он, очевидно, еще в Москве, по дороге на Кавказ, но в предвкушении ратного труда, в котором так и не принял участия.

Лежа на больничной койке, он сочинил и другое стихотворение – о защите честного имени, пусть и ценой жизни. Если хотите, это все о том же – о вызове, брошенном всесильному царедворцу, об отмщении за поруганную жену – в былинно-песенном исполнении. Песня про купца Калашникова будет опубликована в следующем году, но на оригинале указан год – 1837. Столкновение правды и неправды, правды жизни и правды души. Реальности и иллюзий. Кавказ, который он помнил, по сути тоже оказался иллюзией. Если с детства он помнил Кавказ как земной рай, то в 1837 году он попал в земной ад. В детстве он был избавлен от зрелища войны, она происходила там – далеко, за пределами земного рая, и в основном – в его воображении. В 1837 году он оказался на реальном, а не воображаемом Кавказе. На этом Кавказе уже много лет шла война. Но удивительно – там, где шла война и могли убить, дышалось легче, чем в мирной России. Ему, вероятно, очень не хотелось возвращаться. Но увы! Возвращался он – как и уезжал – по высочайшему повелению и по казенной надобности…

3 января 1838 года Лермонтов приехал в Москву. И, разумеется, тут же пустился наносить визиты и посещать новогодние балы. Кавказская ссылка, оказавшаяся увлекательной прогулкой по горной стране и давшая массу впечатлений, была уже позади. Из никому не известного офицера лейб-гвардии он в 1838 году стал уже «тем самым Лермонтовым, который написал стихотворение „На смерть поэта“ и за это пострадал, а теперь прощен». Разумеется, на него смотрели с интересом. Но литературной славы за ним пока не водилось: кроме стихотворения, ходившего в списках, за ним числились только «Хаджи-абрек» да «Бородино». И то последнее – за подписью «-в», подлинное имя знали только посвященные. Какая слава? Славу нужно было еще заработать. Судьба дала ему для этого два года: практически все, что он мог и должен был сделать, – сделано в эти два года.