Чтение онлайн

– Своего мол нет! – Объясняла. Бабы кивали понятливо и не отказывали. Так и ехали. Лишь у ворот Немецкого двора вздохнула облегченно Любава. Затворились за ней створки тяжелые, провожатый снаружи остался, прислонилась обессиленная к дереву – добрались! Отдышалась, по сторонам огляделась. Стражники ее узнали, но ничего не спрашивали. Подумаешь, баба с корзиной!

У Нильсона брови полезли на верх вопросительно, как младенца увидал. Но молчал в ожидании, что сама скажет.

– Спасти его надобно, батюшка! – смогла лишь выдавить из себя измученная Любава. – Увезти, как и меня прочь, подальше от Москвы и от Новгорода.

– Как зовут-то? – спросил купец.

– Георгием!

– Из монастыря привезла?

– Да, батюшка! Пощади нас! – Хотела в ноги упасть, да младенец заворочался, заплакал. Старик подошел к Любаве, одной рукой за плечи обнял, другой, лоскутк развинул, что младенца укутывали, разглядывал внимательно и долго. Любава замерла вся в ожидании. Свен улыбнулся чуть:

– Бернтом назовем! Так моего сына звали. – И Любава поняла, что Нильсон согласен. Кинулась ему на шею, зарыдала… Старик лишь гладил ее по спине, да приговаривал, растроганно:

– Ну что ты… что ты… дочка…

Снесли в церковь Святого Петра, к знакомому пастору. Тот удивился:

– Вот новость, так новость! И когда успели? Впрочем… - он оглядел хрупкую фигурку девушки… - не мудрено не заметить… совсем еще юная твоя Улла, Нильсон. Сколько ему? – поинтересовался.

– Месяц! – потупясь, отвечала Любава.

– Что ж раньше не несли?

Свен вступил в разговор:

– Да хворым казался, думали не выживет. Молока у нее нет совсем!

– Надо ж, догадался, что сказать! – радостно подумала девушка.

Не мешкая, пастор приступил к обряду крещения. В церкви было натоплено, младенца быстро распеленали и разбудили. Мальчик не плакал, а любопытно озирался по сторонам, и, казалось, даже с интересом рассматривал происходящее. Мерцающее пламя свечей, монотонный голос пастора его быстро убаюкали, и глазки закрылись сами собой. Лишь неожиданное погружение в купель, вызвало некоторое недовольство. Но плакать не стал, поскольку Любава быстренько закутала его в одеяло.

Пастор завершил свой нехитрый ритуал и стал младенец, урожденный русским Георгием – шведом Бернтом Нильсоном.

Сутки сидела Соломония в оцепенении. Мысли метались стайкой рыб испуганных. Правильно ли все сделала… так ли… убережет ли Любава дитятко… На следующий день, вздохнула тяжко, стала куклу готовить. Полешко нашла под скамьей чудом завалявшееся, в тряпочки его укутывала, словно младенца живого, пеленала медленно, не спеша, разворачивала, если что-то не нравилось, снова укутывала… Наконец, удовлетворенная работой, сверху еще крепко платком черным к себе примотала, поднялась и вышла из кельи. Прямо к игуменье направилась.

– Копать могилу прикажи! – Не здороваясь, не крестясь на иконы, прямо с порога ей объявила.

Ульяна с ужасом смотрела на Соломонию. От испуга дара речи лишилась. Рука потянулась было ко лбу, да так и опустилась, лишь рот закрыв ладошкой, стон заглушить. Затрясла головой, из кельи опрометью выскочила.

Два стражника выкопали могилку. Соломония сама место показала – справа от собора. Игуменья возразить было хотела что-то, мол некрещеный, но мать опередила:

– Раб Божий Георгий! Сама крестила его!

Кто-то подсуетился и гробик свеженький приготовил. Соломония уложила куклу, никому дотрагиваться не давала, лишь кивнула плотнику:

– Забивай!

Тот послушно вколотил несколько гвоздей. Опальная княгиня взяла гробик, сама в могилку спрыгнула, сама на дно положила. Вылезти не смогла без помощи – стражники подхватили.

– Закапывай! – приказала. И первую горсть бросила. Комья сухой земли глухо застучали о дерево. Затем звук становился все мягче и мягче, сначала земля сравняла зияющую пропасть могилки, потом и холмик вырос. Тот же плотник, что гроб сколотил, и крест деревянный приладил. Все перекрестились.

– Идите! – Вновь распорядилась княгиня. Никто ослушаться не посмел. Разбрелись в стороны. Она осталась одна, лишь Ульяна терлась позади.

– А священника… - заикнулась было игуменья.

– Идите! – громко повторила Соломония. – Я сама!

Старица охнула, покачала головой, и побрела прочь. Соломония, опустив голову на грудь, читала молитву. Только за здравие, а не за упокой!

Глава 17. Так был ли младенец?

Весть о том, что Соломония родила, прогремела, как гром среди ясного неба! Погруженный в любовные чары своей молодой жены, великий князь никак не мог понять, что сейчас ему рассказал с понурым видом Шигона. Как побитая собака стоял дворецкий перед государем.

– Что? – с нарастающим гневом спросил Василий, до него стал медленно доходить смысл того, что только что произнес Поджогин. – Родила? – И вдруг вспышка ярости охватила великого князя.

Он соскочил, ужаленный этой вестью, словно гадюкой подколодной, затаившейся под престолом орехового дерева, греческой работы, на котором сидел еще его отец – Иван Васильевич. Вцепился в грудь Шигоны, и тряся его, задыхаясь, закричал:

– Пес! Пес смердящий! Не тебе ли поручалось хранить ее? Кто? Кто не доглядел? Тебя спрашиваю? Говори, пес! Бездельник! Я ли не жаловал тебя своими милостями? Советы твои выслушивал? Ползал здесь у меня в ногах, шепотом своим льстивым одурманивал! Что теперь народ скажет? Что? Тебя, бездельник, спрашиваю? Шептун поганый! – Он отшвырнул Шигону с такой силой, что тот отлетел в конец палаты, почти упав на стоящего неподалеку Захарьина. Дело в палате царской происходило. Василий с яростью обрушился на балдахин, что возвышался над престолом. Свалил его, пошел крушить лавки вдоль стен. Срывал с них покрывала со львами вышитые, все на пол сбрасывал. Кафтан рванул на груди, жемчуга да яхонты посыпались.

– Горе мне! Позор какой великому князю! Государю! – Кричал в беспамятстве. – Народ! Народ, что скажет? А-а-а-а! – Василий рухнул на престол, раскидав напоследок попавшиеся под руки серебряную умывальницу и кружки, скрючился весь, лицо руками закрыл.

Шигона так и лежал ничком на полу. Захарьин вздохнул тяжело и чуть выждав, молвил негромко:

– Что о народе-то печешься, государь? Не о том, что идолам деревянным поклонялся, два века у ног татарских ползал, любого боялся, кто дубиной замахивался? Народ он в одном лишь тебе, государь! Как ты скажешь, так и весь народ говорить будет! Шигона…, - Захарьин глянул на валявшегося в ногах дворецкого, - …виновен. Не доглядел. Твой суд справедлив ему будет. А что касается сестры Софии, то следует еще разобраться. Может чего и напутали холопы неразумные… Пошли людей туда верных, может и не рожала никого Соломония, может просто дитя подобрала, аль принести приказала кому, чтоб позлить тебя, великий князь…

– Да, да! – Как за соломинку ухватился Василий. – Пошли, пошли скорее туда людей верных… Пусть сами осмотрят, пусть всю правду дознают… А этого… - Князь ненавидяще посмотрел на дворецкого.
– … в опалу ныне же!

– Да хоть в землю меня зарой живого, государь, верен я тебе! – прошептал с пола Поджогин.

– И зарою! – грозно сверкнул очами Василий. – А покамесь в узилище его! В клеть! В избу черную! После разберемся! – И Захарьину.
– Посылай верных дьяков, Михаил Юрьевич! Скажи гнать изо всех сил! Хоть с десяток лошадей уморить! Но одна нога здесь, другая там! Правду знать хочу! От правды этой… - к Шигоне наклонился, у того спина вся напряглась, - … головой ответишь, пес! Эй! – Вбежали дети боярские с секирами. – Уберите. – Показал на дворецкого. Те его под руки подхватили. Вынесли прочь.