Чтение онлайн

– Поджогина-то ослобони, государь! Насиделся уже поди… - Боярин потупил глаза, стоял на посох опершись, чуть раскачиваясь… - Все видишь сам, как разрешилось… Никого и не было…

– Ладно. – Кивнул Василий. – Голова не глупая у него… попутал лукавый… сплетни бабьи…

– Вот-вот! – Поддакнул ему Захарьин. – И второе…

– Ну что еще… - Василий уже открыто тяготился. Лишь уважение к верному боярину удерживало от резких речей.

– Дядя государыни нашей, Елены свет Васильевны… князь Михаил Глинский, не засиделся ли тоже?

Василий внимательно посмотрел на Захарьина. Покачал головой:

– И она просила!

– Ну, так порадуй жену свою драгоценную! – прищурился боярин. – Сирота ведь она. Один князь Михаил ей за отца будет. Негоже государыни батюшку в темнице держать. Да и воин был он славный. А что до ошибок, так кто ж в молодости от них убережен? А ныне верный слуга твой будет! Литве с Польшей грозное напоминание. Сам ведаешь, их Сигизмунд упрямо величает себя королем русским и прусским, требует Смоленск назад, на Новгород со Псковом замахивается. Дмитрий Герасимов, что ты в Рим отсылал, вернулся с посланником папским епископом Иоанном Франциском, дескать, посредничать будет. Только дело дальше слов не двигается. Силу показать надобно! Ну а кто как ни князь Михаил для Литвы угроза?

– Будь по сему! Прикажи моим словом отпустить князя Глинского и представить мне его и жене Елене Васильевне!

Так все и разрешилось!

Шигона Поджогин - хитроумный Улисс наш, в темнице сидючи время тоже даром не терял. Через людей верных с греками учеными сносился – подарок государю готовил. Родословную написали для всего рода Глинских: Алекса, что прародителем их был, внуком самому Мамаю доводился, а Мамай к знатному роду Киятов относился, что кочевали по Волге еще до Чингиз-хана. Один из предков Мамая на дочери великого хана женился, оттого стал тоже именоваться царского рода. Сам Алекса перешел на службу к литовскому князю Витовту. Там вместе с сыном Иваном и православие принял. На Ворскле город Глинск основали, оттого и прозываться стали Глинскими. И гладко все так получилось… Теперь Глинские на одной ноге стояли с наследниками Чингиз-хана, потомками правителей Большой Орды, Крыма и Казани. Дьяки ученые буквы тщательно вырисовывали, вензелями красными расписывали – красотища.

Опальный Поджогин как развернул сей пергамент перед государем, да женой его, все восхитились. Василий, расчувствовавшись, приказал кафтан золотом шитый со своего плеча жаловать дворецкому. Так опала и закончилась. Правда, нет-нет, да нахмуриться Василий, взглянув на Поджогина. Припоминает…

Вышел на свет Божий и князь Михаил Глинский. Защипало в глазах от света ясного. Поседевший, как лунь, но все еще мощный старик богатырского сложения стоял посреди двора казенного, жадно дышал воздухом свободы. На плечах его покоилась шуба боярская – та самая, что подарил ему Захарьин. Жизнь начиналась заново. Что его ждало впереди?

Гремевший в Варшаве, Литве и России

Бесславьем и славой свершенных им дел!

Такие строки посвятил ему Рылеев. Одни современники называли его Дородный, что говорило о его могучей внешности, другие – Немец, подчеркивая его воспитание и нрав. Сигизмунд Гербенштейн, посол императора Священной Римской империи писал про него, что «отличался… изворотливым умом, умел подать надежный совет, был равно способен и на серьезное дело и на шутку и положительно был, как говорится, человек на всякий час!».

На дворе его поджидал Захарьин:

– Ну что, князь, сгодилась шуба?

Поклонился ему Глинский:

– Сгодилась, боярин! И слово твое верным оказалось! Вот это по мне!

– А то? – Усмехнулся Михаил Юрьевич. – Пойдем, князь, дел у нас много с тобой.

А Любава, Уллой теперь называемая, вместе с сыном приемным, с Нильсоном по весне опять в Стокгольм отправились. Ребенок рос крепеньким, даром, что в темноте монастырской кельи рожден был. Старику тоже в радость, все как в том сне, что на дворе у Тихона видел. Только Анниты с ними не было, и сынок чуть поменьше, зато дочка – красавица… Плавание легко прошло, но на следующий раз Свен наотрез отказался с собой их брать.

– Нет! – Как отрезал. – Хватит! Нечего делать вам в землях русских. Из огня да полынью захотели! Нет и все тут! – Так и осталась Любава с дитем на чужбине. Говорить научилась свободно, так что и не отличить было шведка она, али нет.

Конец первой книги.

Книга вторая. ПРИНЦЕССА И ЧУДОВИЩЕ.

Глава 1. Король Густав из рода Ваза.

Стокгольм. Осень 1530 года.

Мощнейшие пятиметровые каменные стены, а за ними резиденция нового шведского короля Густава из рода Ваза. Так выглядел в те суровые времена замок Тре Крунур – три короны, означающие единство страны – Швеции, Норвегии и провинции Сконе. Но о единстве говорить было рано, ибо была лишь одна Швеция, со всех сторон окруженная врагами и раздираемая на части собственными распрями. Замок строго охранялся. Ворота и подъемный мост находились под неусыпным наблюдением караула, которому были приказано стрелять при малейшем подозрении в попытке кого-нибудь проникнуть в замок без разрешения. Все внутренние галереи были заполнены ландскнехтами, и всполохи факелов отражались в их начищенных доспехах, служа дополнительным освещением мрачных помещений.

Густав сидел и ужинал в одиночестве за большим деревянным столом, на котором вперемежку со столовыми приборами, тарелками и кубками, бутылками вина и кувшинами с пивом, были разбросаны бумаги. Это был крупный светловолосый мужчина с такой же золотистой, в завитках, бородой тридцати с небольшим лет, его мощные челюсти, тщательно пережевывали мясо, которое он длинным и острым кинжалом срезал со свиной ноги, лежавшей на блюде перед ним. Не выпуская оружие, другой рукой он засовывал себе в рот очередной отрезанный кусок, или брал кубок чтобы сделать хороший глоток вина. Его взгляд, из-под сведенных бровей, так что пролегла глубокая морщина, пересекавшая лоб к переносице довольного длинного и прямого носа, неотрывно смотрел в одну точку, расположенную где-то на противоположной стене зала.

Скрипнула дверь, Густав, по-прежнему жуя, лишь на мгновение скосил взгляд в сторону и тут же вернулся к прежнему занятию. Вошел высокий худой мужчина в черном одеянии похожем на сутану священника. Это был Олаф Петерссон - ближайший советник короля Швеции. Он подошел к столу и уселся напротив Густава, стараясь перехватить его взгляд:

– Что слышно из Рима? – спросил главный проповедник идей Лютера в Стокгольме.

Король прожевал пищу и наконец оторвался от разглядывания неведомой точки на стене. Его тяжелый взор теперь обратился на Петерссона:

– Скажи мне, Олаф, - голос Густава звучал глухо и хрипло, с каким-то скрежетом, словно проворачивались железные несмазанные дверные петли. – почему я могу доверять лишь тебе и твоему брату, сыновьям кузнеца из Эребру.

Петерссон было не привыкать к такой манере общения с королем:

– Именно потому, что мы с братом сыновья простого кузнеца и терять нам, кроме отцовской кузни в Эребру, более нечего. Так что там с папой?

– А когда он вас с Лаврентиусом отлучил от церкви за ересь? – Густав смотрел по-прежнему тяжело, но уже насмешливо.

– Сразу после того, как ты назначил меня проповедником в Сторкиркан.

– А чем ты ответил папе на отлучение? А, Олаф?

– Тем, что перевел на шведский Новый Завет и стал вести мессы на шведском языке.

– Нет, недостаточно! – Король был неумолим. – Что ты еще сделал, что не положено католическому священнику?

– Я нарушил целибат и женился. – Петерссон вспомнил еще один «грех» за собой.

– Вот и я, Олаф, думаю о том, что пора и мне жениться. Найти хорошенькую девчонку, с которой можно будет развлекаться долгими зимними вечерами, хорошенько ее тискать и залезать под юбку. Она мне нарожает кучу сопливых детишек, одному из которых я когда-нибудь передам престол Швеции.