Чтение онлайн

Андерссон встал напротив раненого рыбака, к груди которого по-прежнему прижимался мальчишка. Наместник с удовольствие рассматривал фигуру пленного, отмечая ее стать.

– Отличный воин! – подумал про себя.

– Он голыми руками хватал за горло и сдавливал так, что стальной ожерелок панциря не выдерживал, и кровь хлестала у людей из глаз, из носа, изо рта. Так он задушил двоих или троих, пока я не ударил его своим обоюдоострым мечом. – торопливо рассказывал начальник стражи.

– Мы не нарушали ни границ, ни законов ловли, господин! – вдруг отчетливо произнес по-шведски раненый, гневно сверкнув единственным открытым глазом. – Они напали на нас ночью и подло.

Наместник был искренне удивлен, услышав шведскую речь:

– Кто ты? – он ткнул в грудь рыбака стальной перчаткой. – И откуда знаешь наш язык?

– Зовут меня Степан Иванов сын Бадигин. Купец двинский. Я испокон веку веду свой промысел и здесь в Каянии, в Варангере, по реке Патсоеки, в Инари и в Люнгене, что напротив Сандвика. Далее не заходим, ибо тамошние земли короля датского. А языки и ваш, и немецкий, ведомы мне через купцов иноземных, с коими честный торг имею. Да и бывал не раз в Тромсе вашем. – Помор говорил с трудом – рана тяжелая была – но твердо, уверенно в своей правоте.

– Тромсе не наш, а датский! И все ты врешь, пес! – Наместник вплотную подошел к рыбаку, так что солдаты были вынуждены отвести свои копья, настороженно посматривая на остальных пленных. Веревки веревками, да мало ли… - Никогда ваших промыслов не было здесь!

– Не лайся, господин, попусту! – купец смело взгляда не отводил, хоть и одним лишь оком видеть мог. – Почитай, ведомо тебе, как тремя десятками лет до сей поры, вся Каяния присягнула в верности великому князю московскому Ивану Васильевичу. Аль крестоцелование ныне не в чести у свейских немцев? – насмешливо произнес Бадигин.

– Крест целовал другой король. – рыцарь опешил слегка от точности упрека, прозвучавшего в словах пленного. – И договор у вас был с датчанами, с Хансом I, а ныне здесь владения шведские.

– Про то, что вы разодрались промеж собой, нам ведомо, только договоры при чем? – пожал плечами купец, насколько это позволяли стянутые за спиной руки.

– При том, что это теперь наши владения, и мы определяем кто вы! Я определяю! – возвысил голос наместник. – И вижу, что предо мной стоят лазутчики московитские, удел которых ныне смерть!

– Твоя воля, господин, - пленный не опускал голову, - только помни, что велика Русь, и не согласиться она с тобою. А ну как вновь придут сюда люди царя московского? Что тогда говорить им будешь?

Наместник резко повернулся, хотел было отдать приказ, но вдруг промедлил и снова посмотрел на бесстрашного купца:

– Тридцать лет тому назад не ходил ли ты сам в поход?

– Было дело! – Кивнул пленный. – С князьями Ушатыми Петром да Иваном славно били флот свейский у Немецкого становища на Кузове. Три бусы взяли!

– Значит, уже встречались… - тихо молвил наместник, окончательно покинув пленных, и направился к стоящему в отдалении монаху. Начальник стражи по-прежнему семенил рядом, стараясь не попадаться на глаза грозному властелину, но в тоже время не упустить ни слова.

– Как будем судить их? – спросил наместник доминиканца. – Светским судом или церковным?

– Они не язычники и не еретики! – отрезал монах. – При чем здесь церковный суд?

– Разве для вас, ваше преподобие, московиты не язычники и не еретики? Разве Святой престол не объявил их таковыми? – насмешливо произнес наместник.

– Они схизматики! У них на груди висят кресты! – глухо произнес из-под капюшона отец Мартин.

– В чем разница? Главное, они не католики! – Отец Мартин резко откинул капюшон и его пронзительный взгляд впился в наместника, а в голосе зазвучали новые ноты, напоминавшие звон металла:

– Ересь есть откровенное отвержение христианства. Когда люди начали оставлять идолопоклонство, по его очевидной нелепости, и приходить к познанию и исповеданию Искупителя; когда все усилия диавола поддержать между людьми идолопоклонство остались тщетными; тогда он изобрел ереси, и посредством ереси, сохраняя для держащихся ее имя и некоторую наружность христиан, не только отнял у них христианство, но и заменил его богохульством. А они, вы посмотрите, - монах указал своей тощей дланью на толпу пленных, заставив невольно обернуться и наместника - они стоят и молятся! Я не вижу никакого богохульства.

– Да вы – философ, святой отец! А еще и доминиканец! – попытался отшутиться Андерссон. Даже столь испытанному воину стало не по себе от пронизывающего до мозга костей взгляда монаха.

– Это не я, а Апостол Павел ставит ереси в один ряд с грехами волшебства и идолослужения. Но я вижу то, что вижу! Что они поклоняются Христу и Пресвятой Богородице, чьи изображения они целуют во время предсмертной молитвы. И я не схоластик! Я следую во всем тому, что можно почерпнуть из древних книг, содержащих всю чистоту нашей веры.

– Но папы…?

– Что папы! Вы давно бывали в Риме, монсеньор?

– Да я там вовсе не был!

– И слава Спасителю и Деве Марии! До чего дошла римская курия, что пора бы нашему ордену заняться ими, как еретиками!

Тема разговора становилась опасной, тем более, что рядом маячил Кнутссон, начальник стражи.

– Черт его разберет этого доминиканца… - подумал было Андерссон, - хоть он и является приором католического монастыря, а заодно и главным инквизитором края, но порой его речи даже мне кажутся еретическими. Впрочем, разве разберешься во всех этих теологических тонкостях… Еретик – не еретик… Вон он что говорит про Рим… А если и там ересь…?

Наместник покачал головой и посчитал необходимым сначала разрешить вопрос с пленными:

– Не будете возражать, святой отец, если отдам кое-какие распоряжения?

– Касательно пленных? – монах кого-то внимательно высматривал среди толпы обреченных.

– Да, святой отец.

– Какая участь их ожидает? – голос монаха был по-прежнему чуть глуховат.

Наместник пожал плечами, недоумевая. Ему вопрос показался бессмысленным. Какие могут быть раздумья, когда все предельно ясно?
– Я хочу их всех повесить!

– Тогда у меня будет одна просьба, ваша милость.

– Слушаю вас, святой отец! – рыцарь даже чуть преклонил свою седую голову в роскошном берете.

– Отдайте мне одного. Вон того мальчишку. Я хочу его взять на воспитание.

– Святой отец… - с укоризной произнес наместник, - вы считаете, что вам удастся перевоспитать этого юного еретика, простите, - рыцарь заметил сверкнувший взгляд доминиканца, - этого схизматика?

– Да! – твердо произнес монах. – По крайней мере, я попытаюсь спасти одну заблудшую, но христианскую душу.