Чтение онлайн

Всякие законы, включая законы либерализма, выполняются только в тех условиях, которые были справедливы в момент открытия законов. Можно распространить их и на другие условия, но это уже будет натяжкой. Именно поэтому марксизм является наиболее действенным в центральной Европе, а либерализм – в англо-саксонском мире. Но и Маркс, и Адам Смит имели дело с национальными экономиками. Глобальной экономики ещё не существовало. Во времена Кейнса она уже была. Но сам Кейнс интересовался ею мало, ориентируясь на экономику США. Последующие экономисты интересовались тоже только национальной экономикой или экономикой развитых стран, ведь там жили заказчики их теорий. «Экономический человек» Адама Смита нуждается в том, чтобы государство следило за правилами игры, но сам он государство не разрушает. Сильные, умелые, находчивые и трудолюбивые побеждают слабых. Но они здесь же расширяют производство и здесь же платят налоги. Об этом нигде не говорится, но это подразумевается. А на эти налоги государство содержит армию и полицию, поддерживает науку и здравоохранение, врачует социальные язвы. А что будет, если «налогоплательщики» окажутся за пределами страны?

Вот в развивающейся стране образуется мощная экспортная отрасль. Неважно, бананы это, нефть или газ. Важно, что на мировом рынке этот товар – в дефиците. Образуются большие доходы от экспорта в конвертируемой валюте. Производители хотят валюту потратить. Для этого им первоначально нужна местная валюта, которой начинает не хватать и курс которой начинает расти. А прочее производство расти не успевает. Рост курса валюты будет продолжаться до тех пор, пока экспорт не сравняется с импортом. И по мере того, как курс растёт, производство всех товаров, не относящихся к экспортной отрасли, становится нерентабельным. Импортные товары оказываются дешевле. Национальные производители постепенно разоряются. Либеральная парадигма не работает, по крайней мере по двум причинам:

1. Национальные производители разоряются не потому, что слабые, а потому, что обменный курс валюты завышен настолько, что выгоднее покупать за границей, а не производить здесь.

2. Победители в этой «конкуренции» расширяют производство и платят налоги за границей, поэтому государство лишается возможности эффективно выполнять свои функции.

Обменный курс не стабилизируется, а начинает уменьшаться, поскольку разорение продолжается. Он сравнивается с исходным и падает дальше, но уже на гораздо меньших уровнях национального производства и потребления. Ну а когда цена на экспортный товар падает в разы (какой фрукт у нас дешевле банана?), то глобальный рынок получает возможность сплясать очередную жизнерадостную пляску на костях очередной жертвы. В художественной литературе есть отличное описание этой ситуации в романе Г.Г. Маркеса «Сто лет одиночества». Руины города Макондо служат отличной иллюстрацией к тому, что свободный рынок непременно сделает с любой монокультурной развивающейся страной, которая поверит в принципы глобального свободного рынка.

Поэтому не стоит упрекать Центробанк в том, что он поддерживает искусственно заниженный курс национальной валюты. Это неправда. Он просто препятствует его искусственному завышению.

Поэтому не стоит упрекать Кудрина в том, что он нефтедоллары складирует за границей. Деньги эти отравлены. Кудрин лишь блокирует курс развития России по пути «банановой республики», т. е. действует исключительно в национальных интересах (всех, и бедных, и богатых).

На самом же Западе либеральный капитализм стал таять ещё в 1890 году с принятием в США закона Шермана. Затем ещё было принудительное расчленение Стандарт Ойл в 1907 году. А с новым курсом Франклина Рузвельта в 1930-х годах он действительно приказал долго жить, превратившись, конечно, не в коммунизм, а в регулируемый рынок. Однако в 70-х годах покойник стал понемногу оживать. Особенно в воображении неолибералов. Переход в информационную фазу развития привёл к тому, что бизнес взял на себя многие контролирующие функции, ранее выполнявшиеся государствами. Без ежегодного аудита не выживет ни одно частное предприятие. Его лишат кредита и вообще перестанут с ним иметь дело. Глобализация обострила конкуренцию. Многие контролирующие функции государств стали временно реально не нужны. Да и национальному государству очень сложно контролировать интернациональный бизнес. Неолибералы ожили. И тут ещё стали возникать новые рынки: персональных компьютеров, компьютерных программ, Интернета, мобильников. В контроле эти рынки не нуждались и бурно росли сами. Кстати, в следующие 30 лет появление каких-либо новых рынков не прогнозируется. Совсем ожили неолибералы, хотя их заслуги во всём этом не было никакой. И тут – новые подарки в 1985! Обрушение цен на нефть и подарки Горбачёва. После гибели СССР в 1991 вера неолибералов во всемогущество своей доктрины стала безграничной. Понимаете, если я стал правителем, и многолетняя засуха прекратилась, как не поверить, что это потому, что я угоден Богу? Особенно, если я не слишком умён? Перепутать «случилось при мне» и «случилось благодаря мне» так просто и приятно.

Но при этом сами США соблюдать законы либерализма и тем более информационного (постиндустриального) общества не собираются.

А дальше пошли одни провалы. В Латинской Америке, Азии, а с осени 2008 года и в глобальном масштабе. Но больной ещё жив, слишком он расцвёл в 1980-е. Это не смерть и даже ещё и не нокаут. У больного много поклонников. И видели бы вы, как они были счастливы, когда говорили в октябре 2008: "У них биржа упала на 15 %, а у нас – на 60 %". Но глобальный кризис обнажил не наши болезни, а именно болезни глобального постиндустриального общества в его нынешнем виде. На вершине экономической пирамиды стоят «Комиссия по ценным бумагам и биржам США» (Securities and Exchange Commission или SEC) и три рейтинговых агентства – S&P, Moody's и Fitch Investors Service. Комиссия решила, что только эти три агентства должны давать рейтинги всем. А без этих рейтингов выход на американские биржи невозможен. Рейтинги даются не только компаниям, но и странам. В зависимости от успехов рейтинги повышаются или понижаются. Все кроме рейтинга США. Он застыл на максимуме, несмотря на кризис. Конструкция эта – вполне монополистическая и явно непрозрачная. Когда США закачивали ничем не обеспеченные доллары в ипотеку, рейтинговые агентства должны были сигнализировать. Но не сделали этого. Наверное, страшно было, а вдруг SEC передумает? Найдёт другие агентства, менее строптивые? Накачивание ипотеки долларами освящено администрацией США, и это оказывается важнее, чем профессиональный долг. В результате за месяц до банкротства банк «Lehman Brothers» имел высочайший рейтинг АА. Это также и комментарий к тому, чем информационное общество отличается от постиндустриального. В информационном обществе такая ситуация ненормальна, в постиндустриальном – в порядке вещей.

И ещё вопрос. Кризис возник от необоснованной накачки деньгами американской ипотеки, чтобы стимулировать спрос. Но зачем потребовалось накачивать американскую экономику деньгами, раньше ведь обходились без этого? Поступательное, лишь с мелкими кризисами развитие мировой экономики продолжалось начиная примерно с 1960 года 47 лет. И только последние лет 10 началась искусственная накачка. В обществе потребления спрос обычно стимулируется появлением продуктов с принципиально новыми свойствами. Это могут быть любые предметы ширпотреба, цена которых упала настолько, что они стали доступны социальной группе потребления. Например, транзисторные переносные радиоприёмники, цветные телевизоры, магнитофоны, видеомагнитофоны, холодильники и кондиционеры, персональные компьютеры, игры к ним, цифровые и мобильные телефоны и т. д. Информационное общество добилось выдающихся успехов в доведении этих новшеств до конечного потребителя. Но к созданию базовых научных принципов, позволивших разработать всё это, оно непричастно. Базовые принципы разрабатывались либо по заказу военных, либо в научных учреждениях, финансируемых государством. Потребителями радио и телефонов очень долгое время были только военные и очень богатые люди. Именно на их деньги были созданы радиоламповые и транзисторные технологии. Первый компьютер был создан во время Манхэттенского проекта. Горизонт планирования бизнеса – это 2–3 года обычно. Потом должна начать поступать прибыль. А чтобы создать принципиально новую технологию, требуется обычно лет 10 (если не 30). Причём в первую половину этого срока обычно остаётся неясным, можно ли вообще создать эту технологию. Последние крупные вложения в науку в США были в 1960-е годы во время проекта «Аполлон». А потом началось печальное: скорость появления принципиально новых технологий уменьшилась, а скорость их внедрения в жизнь резко возросла. И вот прошло 40 лет – внедрять нечего. Никаких принципиально новых продуктов на подходе нет. Фундаментальная наука вообще по всему миру переживает кризис. Что-то ещё она, конечно, даст, но ручеёк иссыхает. Остаётся стимулировать экономику накачкой деньгами.

Как уже говорилось в главе 6 («В России всегда воруют») и 10 («А нужна ли демократия России?») типом общества, к которому стоит стремиться, является общество информационное. Оно обеспечивает минимальную коррупцию, максимальную прозрачность и предсказуемость, динамичный рост за счёт того, что все стремятся создавать новое. Однако это общество ещё надо построить. Что толку мечтать о «кренделях небесных», если непонятно, как к ним добраться? И тут возникают два вопроса:

1. Что, как только мы добьёмся легальности, цивилизованности, ликвидируем расслоение, отобьём олигархические поползновения, это информационное общество так сразу и возникнет? Или оно только созревать начнёт и с какой скоростью?

2. Наш-то собственный опыт рывков от Петра I до Сталина куда деть? На помойку, что ли?

Наш собственный опыт – это рывок, оплаченный и стимулированный государством. А у них там как было? Вот США в 1950-х годах развивались с темпом около 1 % в год. А вроде бы всё было готово. А вот в 1960-х годах они развивались с темпом 4,4 % в год. Откуда что взялось? После того как в октябре 1957 года СССР запустил первый искусственный спутник Земли, ассигнования на науку в США утроились за один год. А после того как в 1961 году СССР вывел на околоземную орбиту человека, президент Кеннеди объявил о программе высадки человека на Луну. Программа эта требовала разработки множества новых технологий, разработки дорогостоящей. Причём разработка действительно новой технологии – это всегда рискованный проект, который может закончиться полной неудачей. Бизнес такие риски очень не любит. Другое дело, когда их оплачивает государство. А лунный проект так и реализовывался: государство – заказчик, бизнес – исполнитель. При этом правом собственности на конечный продукт (ракета, лунный модуль и т. п.) обладало государство, а вот технологии оставались в собственности фирмы, их разработавшей. В этом принципиальное отличие от СССР. Чиновник, представляющий государство, получив технологию, тут же стремится поставить на ней штамп «Секретно» и положить в сейф. Бизнесмен, напротив, тут же начинает думать: «А где ещё я могу эту технологию применить?» Во-первых, её можно продать, а во-вторых, применить для создания совсем новых продуктов. А рынок их ведь ждёт не дождётся. В-третьих, в процессе создания дорогостоящих продуктов может радикально измениться сама технология создания. Например, для создания «Аполлона» создаётся мощная система моделирования конструкций при помощи компьютеров. Потом «Аполлон» уже летает, ассигнования на него срезаны, а компьютеры-то остались. Теперь та же система может быть применена для разработки гражданских самолётов. И действительно, авиапромышленность США начинает их создавать один другого краше в 70-е годы. И прочие венчурные предприятия возникают, как грибы после дождя. И вся экономика начинает работать так, что ей никакое регулирование, кроме денежного, не требуется. И тут-то начинают использоваться монетаристские теории Фридмена и Хайека, и наступает быстрый прогресс на 20 лет. Заманчиво? Ещё бы! Вот только надо иметь такую экономику.

Вот так и получается, что высокотехнологичный государственный проект является мощным стимулом роста для всей экономики. При этом пример лидеров роста очень привлекателен для всех остальных. Те, кто вчера ещё почивал на лаврах, сегодня начинают настаивать на «срочном обновлении продуктовой линейки». Те, кто вчера занимался инновациями в государственных учреждениях и крупных забюрократизированных фирмах, сегодня создают собственные венчурные предприятия. Опыт-то уже есть. А не будь лунного проекта, на сколько ещё растянулся бы переход США к информационному обществу? Кто знает?

Получается, что наш собственный опыт проектного развития – совсем не лишний. Именно он может помочь ускорить процесс медленного созревания информационного общества. Вот только новые технологии надо как-то уберечь от сейфов.

Кроме того, современная российская бизнес-элита сформировалась вовсе не из любителей инноваций. России нужно техническое перевооружение, нужны мощные инновационные проекты. Ну, так и что с того? Мало ли что нужно, но ведь опыта этих проектов нет ни у кого. Этот культурный барьер можно преодолевать десятилетиями. Проведение нескольких успешных государственных и частно-государственных инновационных проектов сформировало бы кадры, дало эффективный пример, который вдохновил бы многих. Теория «самозарождения жизни из грязи» Лепешинской, увы, не оправдалась. Стоит ли ожидать самозарождения инноваторов?

Ну а для малого и среднего бизнеса нужно развивать инвестиционные банки, непременный атрибут информационного общества. Эти банки кредитов не дают и имущество не описывают. Они приходят в какое-то малое предприятие, у владельцев которого есть идея, есть кадры, но нет денег. Изучают бизнес-план, изучают самих владельцев, а потом за хорошие деньги покупают от четверти до половины акций. Договор при этом подписывают, чтобы владельцы не сбежали. После этого владельцы вроде бы банку ничего не должны, кредит ведь не брали. Но недостающее звено – деньги – появилось, и можно претворять в жизнь бизнес-план. И если инновация окажется удачной, бизнес-план осуществится, то через несколько лет акции вырастут в цене раз в 10, и все окажутся в выигрыше. И банк, и владельцы фирмы, и общество.