Чтение онлайн

— Так лучше?

Он вздыхает, откидывается на подушку, кивает. Запивает обезболивающее глотком воды. Запираю дверь и, спустившись по лестнице, замечаю, что все еще дрожу. Случившееся мне совсем не нравится, значит Джез все еще не доверяет. В кухне на пару секунд облокачиваюсь на подоконник. Гляжу на полноводную реку и прошу успокоения у ее легких волн. Но грудь моя вздымается, и к горлу подступают рыдания. Через некоторое время перестаю плакать, вытираю глаза, закутываюсь в пальто и выхожу во двор. Пора вешних вод: начался отлив, но влага местами доходит до пешеходной дорожки. Туристы на цыпочках крадутся вдоль ограды университета, стараясь не замочить ноги. Поразительно: эти люди болтают друг с другом, смеются, будто ничего не произошло, а я пережила такой стресс, что совершенно без сил и вся дрожу. Несмотря или, может, вопреки этому, хочу позаботиться о питательном ужине для Джеза. Отправляюсь на рынок и спешно наполняю корзину фокаччей, [7] сырами и разными мелочами из итальянской да греческой лавочек. Затем бегу вдоль реки обратно. Солнце уже очень низко, садится за спиной. Моя тень клонится к востоку от дорожки аллеи, почти доставая головой до колючей проволоки, что скользит по стене угольного причала. Я превратилась в великаншу.

Завороженная огоньками вокруг «О-2», решаю пройтись немного, подышать речным воздухом. Пусть отлив смоет печальные мысли, прежде чем темнота погонит меня назад, к двери в стене.

Воскресная ночь

Соня

Когда я вернулась, день уже угас. Из соображений осторожности заглядываю в высокие окна, прежде чем отпирать дверь в комнату Джеза. Он сидит на кровати и дует в губную гармошку. Больная нога — на подушке. Открываю, проскальзываю внутрь, запираю за собой и опускаю ключ поглубже в карман брюк. Я готова к слезам, обиде и даже злости, поэтому слегка теряюсь, когда мальчик начинает говорить.

— Я тут подумал… — сказал он в ту же секунду, как увидел меня. — Вы так заботитесь обо мне! А еще запираете дверь… Вы — подруга Хелен и все такое… По-моему, вы с ней что-то замышляете… на мой день рождения! На среду!

Джез глядит на меня с триумфальной полуулыбкой. Уверен, что я не «расколюсь». Полагает, что я поклялась Хелен ничего ему не говорить. Поэтому я в ответ лишь понимающе улыбаюсь мальчику.

— Я не скажу, — говорит он, пожав плечами.

«Не хочу лгать, — думаю, — но, когда ты февральским вечером, на закате, пришел ко мне, будто бы по воле судьбы, в недрах моей души зародилось странное тепло. Я потеряла его так давно, что с трудом вспомнила. Мне нужно удержать тебя здесь, в безопасной музыкальной комнате. Я не могу отпустить тебя, по крайней мере сейчас». Останавливаюсь. Поднимаю взгляд, ожидая ответа Джеза… И понимаю, что не сказала ни слова, хотя мысли эти казались такими прозрачными, будто говорила вслух. Ставлю поднос с едой на прикроватный столик. Премилый ужин, хоть в сок и подмешаны мамины таблетки. Не чувствую никаких угрызений совести, ибо знаю, что лекарства помогут Джезу расслабиться и выспаться.

— Давай-ка ускорим твое выздоровление, — говорю тихо. — Вот тебе мой лэптоп. Какой фильм хочешь посмотреть?

Когда мальчик угомонился, успокоенный объяснением, которое придумал моему поведению, и снотворным, я спускаюсь к себе и ложусь в постель. Слишком усталая, чтобы сразу заснуть, прислушиваюсь к звукам с реки. Пронзительно вскрикивает сирена полицейского катера, летящего на восток; гудит самолет, заходящий на посадку в аэропорту Лондон-Сити. Вякает автомобильная сигнализация через дорогу. Не хватает утробных голосов туманных горнов. Их частенько слышно зимними ночами: долгие, басовитые, один отвечает другому, зов и отзыв, словно гигантские корабли играют друг с другом. В такие моменты дом кажется очень надежным — тихой уютной бухтой, берегущей от безумия мировых штормов. Мысль о горнах будит воспоминания. Заново переживая ту сцену, не могу вспомнить лишь одного: происходило это единожды или много раз. В чем я точно уверена, так это в ощущении: шелк обхватывает мои запястья и лодыжки, басовитый зов туманных горнов летит с реки в комнату, вибрируя в пружинах старой железной кровати. Раньше теперешняя музыкальная была маминой гардеробной. Вот почему здесь отдельный туалет с душем и биде (в семидесятых, когда комнату перестраивали, эти удобства были шикарнейшими). В те годы комната полнилась вешалками, шляпными коробками, шарфами; здесь еще стоял комод, битком набитый мамиными платьями, пальто и меховыми палантинами.

В ту ночь родители куда-то ушли. Мне, кажется, было четырнадцать. Себ пришел в гости. Мы стояли на стульях и рассматривали через высокие окна огни судов, печально скользящих вверх по течению к мосту Тауэр-Бридж. Свет дня меркнул, стелилась тусклая дымка. Изредка реку будил туманный горн: протяжно, низко, горестно. Я, кажется, чем-то рассердила любимого. Мои слова забылись, но точно помню, как он схватил мое предплечье двумя руками и сделал «крапивку» так, что я закричала от сладкой боли. Потом закрутил мне руку за спину, подтянул к себе и просунул язык мне в рот. А после толкнул меня на кровать, предназначенную для нечастых у нас гостей. И велел раздеваться. Я повиновалась. Я всегда подчинялась Себу, даже если сначала выдавала настоящее шоу протеста. Пока стаскивала джинсы и расстегивала пуговицы на топике из марлевки, парень порылся в одной из шляпных коробок и вытащил кучу шелковых шарфов.

— Все, — сказал он. — Снимай все, быстренько.

Одну за другой привязал мои руки к спинке кровати. Затем повязал шарфы вокруг моих лодыжек и крепко притянул их к другой стороне каркаса. Я сопротивлялась и ругалась, а Себ, смеясь, сказал, что я сама просила его об этом.

— Ладно, до завтра, — бросил мальчик и направился к двери.

— Холодно… Ты не можешь бросить меня так!

Я почти не верила в то, что любимый способен уйти. Мне нравилась эта игра.

— Извини, — ответил он. — Мне пора.

— А что делать, если они вернутся? Развяжи меня!

Парень пожал плечами.

— Себ!

Подошел к двери. Обернулся. Усмехнулся.

— Спокойной ночи! — бросил он.

А затем повернул ручку, вышел и захлопнул за собой дверь. И я услышала шаги по крутым ступеням на первый этаж. Боролась, потом запаниковала. Что, если Себ правда ушел и оставил меня в таком виде на всю ночь? Что, если вернутся родители и маме захочется принять душ, переодеться? Попыталась расслышать, что делается внизу. И услышала — хлопнула входная дверь. Шаги на лестнице. Я изо всех сил пыталась сесть. Гадала, кто это может быть. Когда дверь открылась, уже собралась с духом, пытаясь придумать объяснения.

— Что ты голая делаешь на кровати, да еще в такой позе? — раздался голос Себа.

— Придурок! — прошипела я. — Урод! Развяжи меня!

— Ты что-то сказала? Не слышу!

— Себ, хватит, не смешно уже. Я страху натерпелась…

— Хочешь, отпущу?

— Да, пожалуйста… Пожалуйста.

Парень наклонился надо мной, и я, вырываясь и вертясь, смогла крепко врезать ему по шее.

— У, злюка! — Он засмеялся и оттолкнул мое лицо рукой.

А затем стянул джинсы, развязал мои лодыжки и лег на меня.

Поворачиваюсь. Все время думаю о Джезе: он крепко спит наверху, на старой железной кровати, снова накачанный лекарствами. Не могу успокоиться. Шелковые шарфики в комоде не выходят из головы. Выбираюсь из кровати, натягиваю кимоно, хватаю шелк и поднимаюсь в музыкальную. Пользуюсь возможностью хорошенько рассмотреть мальчика. Джез полураздет: в трусах и футболке. Похоже, сон сморил парня, когда он снимал толстовку, — рука так и осталась в рукаве. Наблюдаю, как дыхание двигает его адамово яблоко, как вздымается и опадает его грудь. Пупок совсем не впалый, он сидит в идеальной неглубокой ямке посреди мышц живота: три крохотных валика меж двух складочек. Трусы-боксерки свободно висят на узком тазе; ноги длинные, гладкие и мускулистые, как у лошадки. Моя б воля, заморозила бы его, так же как в моей памяти заморожен пятнадцатилетний Себ. Но этому не бывать. Беру первый шарф и крепко обвязываю вокруг правого запястья Джеза. Потом так же крепко привязываю шелк к железному столбику кровати. Точно так же, как Себ привязывал меня. Все движения, все надежные узлы хранятся в памяти. Проделываю то же самое с левой рукой и здоровой ногой мальчика. Закончив дело, ложусь рядом, протягиваю руку через нижнюю часть спины парня и опускаю на его бедро. Кожа такая теплая… Мальчик не шевелится. Извиваясь, опускаюсь по матрасу и позволяю себе поцеловать его живот. Просто не могу удержаться. Он идеален: цвет, очертания; кожа пружинит, если нажать и отпустить. В его солоноватом вкусе чудится что-то родное и в то же время дикое. Вглядываюсь в чистую кожу парня, пытаясь отыскать недостатки, — ни одного. Лижу его, словно густой горячий шоколад в миске, неторопливо наслаждаясь моментом, пока Джез мирно спит. Его дыхание над моей головой теплое и ровное. Тишину нарушает непривычно визгливый голос телефона внизу. Я потихоньку прихожу в себя. Перед глазами все плывет. Как бы с высоты вижу: я припала к телу юноши, мои волосы скользят над его поясницей. Шокированная картиной, отрываюсь от Джеза, по-прежнему привязанного к кровати. После робкого лунного света в комнате на лестнице совсем темно. Крадусь вниз, держась за перила и чуть дрожа. Вхожу в гостиную. Замираю и слушаю. Телефон продолжает звонить. Я охвачена таким восторгом, что боюсь выдать себя. Аппарат переключается на автоответчик. Звуковой сигнал. Потом — лишенный эмоций голос взрослой женщины. Девочка, которую я принесла в мир, говорит так, будто мы едва знакомы:

— Мам, ты не ответила на эсэмэс! Все в порядке? Я приеду на несколько дней. Экзамены начинаются через неделю. Папа сказал, тоже приедет в четверг ночью. Он хочет поговорить о переезде. Наконец-то. Да, со мной будет Гарри: он вымотался, я обещала уик-энд на берегу реки! Будет минутка — позвони. Пока-а-а!

Когда она кладет трубку, я еще несколько минут стою возле телефона и снова начинаю дрожать. В гостиной всегда холодно. Я так и не смогла привыкнуть к ней с самого переезда. Поэтому отдала комнату Кит и ее друзьям. Я поощряла желание дочери приводить друзей в Дом у реки. Хотела, чтобы она была обычной, как другие дети, ибо сама была лишена этого. Родители не разрешали мне приводить друзей домой или ходить в гости к ним. Воспитывая дочь, я поняла, как одиноко прошло мое детство. И хотела, чтобы ее детство было другим. Вот почему с моего разрешения Кит держала здесь DVD-проигрыватель, широкоэкранный телевизор, лэптоп и CD-плеер. Мы притащили сюда кресла-мешки и подушки из ее комнаты, я разрешила налепить на стены постеры и даже затарить старый сервант атрибутами для коктейлей. Кит и ее друзья накупили ретропостеров и подставок под пивные кружки в магазине на Крик-роуд. Тут проходили бесконечные посиделки и вечеринки, на которые мне ходить не дозволялось. Но я не возражала. Теперь, когда Кит уехала, в комнате стало слишком тихо и холодно. Когда Грег дома, по вечерам, перед сном, он усаживается на диван читать газету или смотреть телевизор. Однако он тоже говорит, что здесь зябко, даже когда горит огонь и включено отопление. Дом живет собственной жизнью. Он дышит и волнуется. Издает особенные звуки. «У-уф-ф», — это включается отопление, «тин-тин-тин» — позванивают-постукивают трубы, когда набирается ванна, в ветреные ночи поскрипывает шифер на кровле. Тишина только в гостиной. Я почти все время провожу на кухне. Не ошибусь, если скажу, что живу там, а вот гостиная, несмотря на название, какая-то нежилая. [8] Причем само помещение уродливым не назовешь. Даже наоборот. Гости всегда первым делом оценивают его красоту: с одной стороны открывается шикарный вид на реку; камин, на полу полированного дерева, сколько я себя помню, лежат большие иранские ковры. Сервант мне не нравится, а в остальном мебель стильная и скромная. Нет, дело вовсе не в эстетике, которая не дает мне тут покоя, — это нечто иное, неуловимое, непонятное.

Смотрю на телефон. Перезвонить Кит сейчас или отложить до завтра? Выбираю второе. Надо все обдумать, прежде чем сказать: «Да, отлично, приезжай, привози Гарри, дорогая». Привози кого хочешь. Я толкаю дверь в свою комнату и снова укладываюсь в кровать. Несколько минут раздумываю, стоит ли подняться и развязать шарфики, чтобы Джез ничего не узнал. Но всякий раз, когда пытаюсь подняться, волна усталости придавливает к месту. Засыпаю. Заря разгорается, в окнах — тревожно-серое небо. Джез у меня дома, его руки всю ночь связаны над головой. Мальчик прикручен к кровати в музыкальной комнате… там же, где Себ привязывал меня и моя любовь к нему разгоралась с каждой попыткой освободиться.