Чтение онлайн

И вот я снова в дороге. Соня взрослая — ухаживает за больной мамой. Делает то, что велели сиделка и сестра. Хорошая, правильная дочь. Напоминаю себе: когда управлюсь с обязанностями, смогу вернуться к Джезу.

Тащу в свою комнату лестницу со двора, ставлю под люком на чердак.

На узенький чердак не пролезть. Удается только просунуть руку и шарить в темноте. Пальцы хватают пустоту. Паутина щекочет запястье. Удар костяшками о крышу, на руку сыпануло пылью. Наконец пальцы хватают толстую кожаную ручку. Тащу наружу чемодан, на верхней ступеньке лестницы придерживаю, чтобы не упал, и спускаю вниз.

Когда открываю, изнутри веет знакомым слабым душком пчелиного воска — так пахло в Доме у реки, когда здесь жила мама. Господи, что за ерунду она тут собрала! Театральные программки, кулинарные книги, выписки с банковского счета, открытки. Поздравительная карточка, сделанная руками Кит, тогда еще маленькой. Несколько мгновений разглядываю ее. Лежала в конверте, адресованная моей матери в Доме у реки, вместе с пластмассовым ожерельем из разноцветных, нанизанных по схеме бусинок: розовая, оранжевая, голубая, розовая, оранжевая, голубая… Детский рисунок: девочка в треугольном розовом платье и с такими же бусами на шее. Мысленно уношусь в прошлое, в Норфолк. Кит выходит из детской, держа в руке еще одно свое творение. Я хвалю дочь. Автоматически. А вот мы вернулись домой. Я сижу, карандашом подписываю ее картинки, чтобы она потом обвела своей рукой: «Милая бабушка, я скучаю. Очень тебя люблю. Кит».

С помощью малышки я пыталась завоевать любовь своей матери. До сих пор не знаю, тронули ли ее эмоции внучки. Если и тронули, то мне она этого не показывала. А открытки и письма, оказывается, хранила. Попытками девочки завязать дружбу она дорожила, а мои — отвергала. Эта новость зажгла глубоко в душе теплый огонечек — надежду, наверное.

Роюсь в чемодане, ищу реферат, который просила мать, и нахожу связку конвертов: адресованы мне, Соне, подписаны мелким аккуратным почерком… таким знакомым. Трепещу от возбуждения, почти как в те дни, когда в нише в стене на аллее находила вдруг письмо Себа.

Сердце ёкает — возбуждение переходит в осознание. Кто-то — мать? — видимо, обнаружил наш тайник и таскал из него некоторые послания, прежде чем я успевала их прочитать. Замираю. Конверты вскрывали канцелярским ножом — аккуратный разрез по верху. Я же их нетерпеливо разрывала. Письма сложены по порядку. Наверху стопки — последнее, дата — пятое февраля. Дрожащими руками раскрываю его — выскальзывает тоненький листок, пожелтевший от времени.

Читаю.

Вновь смотрю на дату, затем спешу через лестничную площадку к свободной комнате.

Достаю с полки коробку из-под обуви — ту, в которой храню вещи Себа. Нахожу письмо, которое читала в тот день, когда ходила за губной гармошкой для Джеза. Дата — первое февраля. Я всю жизнь считала это письмо Себа последним. Теперь узнаю, что было еще одно. Открываю первое письмо и читаю: «Поеду на велике на Собачий остров. Будь там. Пригони „Тамасу“!»

Себ велел пригнать «Тамасу» — я ее пригнала. Я всегда его слушалась. И конечно, всегда жаждала его восхищения. И хотела доказать свое «родство» с рекой. Но если бы я получила это письмо, по-настоящему последнее, датированное пятым февраля, все пошло бы совсем иначе. Я была рабыней Себа. Была готова на все, чтобы сохранить его расположение. Но письмо я не получила и поэтому взяла плот.

Я прочла их оба, потом перечитала. И когда закончила, сумятица образов, обрушившаяся на меня с момента появления Джеза, вдруг обернулась их стройным порядком, как аккуратно подобранная Кит ниточка бус.

Вечер, когда я отправилась забирать Себа, возвращается ко мне поминутно, даже эпизоды, о которых я с тех пор не могу думать, — тот вечер обрушивается на меня, будто мощный прилив.

Как только я достигла другого берега, погода изменилась. Поднялся ветер, небо заволокли тучи. Подойти к сваям, чтобы пришвартоваться, не получалось. Безжалостные волны поднимали «Тамасу» и били о стены. С нашего берега прилетел дождь, струи хлестали меня по лицу и барабанили по пристани. Наконец удалось накинуть носовой фалинь на сваю и подтянуть плот. Я поднялась на деревянную пристань. Тучи тяжелые, значит стемнеет намного раньше обычного. Я никогда не видела реку такой бурной, шумной: грохот волн, скрипы цепей, стоны деревянного сооружения подо мной просто оглушали. Себ кричал на меня, но слов я не слышала. Смутно помню, что он, кажется, сердился и вовсе не был рад, как я надеялась. Он снова закричал, и я разобрала слова: «Нельзя терять ни минуты». Я ухватилась за мокрый фалинь. Себ прыгнул в «Тамасу», постоял в ней с минуту, пытаясь удержать равновесие. И тут накатилась высоченная волна с таким мощным ревом, что мы перестали слышать друг друга. За ней пришла другая, потом сразу еще и еще. Плот подбросило, как бумажный кораблик, и перевернуло. Я изо всех сил вцепилась в веревку, мокрую и скользкую, больно натиравшую ладони. Плот всплыл на поверхность, а Себ оказался в воде.

— Себ! — закричала я.

Волосы хлестнули меня по лицу, и ветер залепил ими глаза. Отбросить их я не могла, потому что держала веревку. Когда мне все же удалось стряхнуть прядь, Себ сделался едва различимым силуэтом в сумраке: бледный овал его лица появлялся и скрывался под водой, одной рукой парень цеплялся за «Тамасу», за ее жалкий пакет с пенопластом. Я вновь потянула за веревку, пытаясь подтащить плот ближе к берегу. Волны толкали его в другую сторону. Это было жуткое перетягивание каната, которое — я знала — я проиграю, как только начнут уставать руки.

— Помоги! — Только сейчас сквозь рев ветра и дождя его слова долетели до меня. — Не отпускай, Соня. Держи! Ради бога, держи!

Себа стало относить к клубку цепей и канатов под следующим рядом свай, я еще крепче сжала пальцы и потянула за веревку из последних сил.

Среда

Соня

— Я принесла, что ты просила.

— Дай-ка мне вон… — Мать тычет скрюченным пальцем в зеркало на прикроватной тумбочке.

Единственное, для чего мама никогда не будет слишком старой или больной, — тщеславие. Это придется делать мне — больше некому. В наше время у медсестер нет времени на такие простые вещи. На меня свалится все: помыть ей голову, постричь ногти, почистить зубы. Перспектива своеобразной близости — при том, как редко мы прикасались друг к другу в прежние времена. Мать трогательно дергает за длинный седой волос на подбородке и хмурится. Я тянусь за ее пинцетом. Стоит ли заводить разговор о письме? Пусть прошлое останется похороненным в старом сером ящике с документами: мы всегда молчаливо соглашались хоронить все, связанное с Себом.

Пудрю маме нос и румяню щеки точно так, как она делала это последние двадцать пять лет. Подношу зеркало. Старушка кивает. Наливаю ей стакан воды.

Кладу пакет со школьными рефератами на кровать матери. Рядом — чистое нижнее белье, запасная ночнушка, ее любимый ночной крем. Родительница смотрит на меня тускнеющим синим глазом. Мне кажется или ей стало хуже с моего последнего визита?

Наверное, ей осталось недолго. Я решаюсь:

— Мама, взгляни-ка.

Она несколько минут изучает письмо.

— Понимаешь, от кого оно?

— Это… Не надо, Соня, — просит она.

— Что значит «не надо»? Это от Себа, мама. Твоего сына.

Она молчит.

— А кому оно адресовано?

— Не вижу. Имя не разглядеть.

— Мне. Вот, смотри: «Соне». Это письмо от твоего сына твоей дочери.

Мать пристально глядит на меня, ее здоровый глаз расширяется от шока. Словно она только что все поняла.

— От моего брата мне, его сестренке. Только я не получила этого послания.

Замолкаю, изучая лицо родительницы, — уловила ли она в моих словах хоть крупицу смысла? Старушка пытается отвернуться.