Чтение онлайн

Сколько времени ее не было — три недели? Что же тут случилось? И что с Эбером? Внезапно ей стало страшно, и она ускорила шаги, насколько могла. Ей самой бы стоило поберечься — невысокий бледный юноша с коротко остриженными рыжими кудрями, одетый незаметно, но прилично — за это спасибо остатку Дагаддовых "бряков" и за то, что Арций, вдохновленный успехом операции, вернул ей еще пять золотых на обратную дорогу — все равно не имел вида, отпугивающего уличных грабителей и прочих праздношатающихся личностей. Но Гвендолен была упряма. Упрямство — это видимо, единственное, что у нее осталось. И еще в сумке на боку лежало платье — нормальное человеческое платье, темно-бордовое, со шнуровкой спереди и длинными шуршащими юбками, с разрезами до пояса, открывающими серебристо-серую подкладку. Корсет на спине полностью скрывал шрамы — да и они в общем остались совсем небольшие, вовсе не такие, как у Кэссельранда. То ли ей просто повезло, то ли Арций накопил опыта за девять неудачных операций?

У единственной наполовину уцелевшей лавки толпилось человек сто, не меньше — по крайней мере, так показалось Гвендолен. Все размахивали кастрюльками и горшками. Над лавкой на самодельной вывеске косыми буквами было намалевано: "Каждый может получить бесплатный суп от протектората!"

Несколько оборванных, но энергичных людей, прятавшихся за баррикадой на углу, бодро выкрикивали; "Да здравствует протектор! Ненавижу Провидение!"

Улица была усеяна впопыхах разбросанными листками. Рассеянно подобрав обрывок одного из них, Гвендолен прочла следующее:

"Свободные граждане освобожденного Круахана! Забудьте о тех мрачных временах, когда ненавидимое всеми Провидение пыталось вторгаться в вашу жизнь и диктовать вам, о чем думать! Воздух свободы дует на наших улицах. Вдохните его полной грулью, и тогда…"

— Но ведь это действительно так было… — немного растерянно сказала себе Гвендолен, пожав плечами. — Почему же возникает ощущение. что лучше не стало?

Она шла по длинной улице вдоль рядов закрытых лавок. Вывески поражали талантливостью отображения одинакового смысла: "Мыльный корень закончился в прошлую пятницу". "Муки нет". "Сахарные головы ожидаются через пять недель, свой номер очереди вы можете получить у старшего лавочника". "Если вам нужна соль — поищите во дворце протектората!"

С одной стороны, Гвендолен довольно неплохо понимала, что происходит. Она сама, и немало, этому способствовала. С другой стороны, глядя на дело своих рук, всегда возникает смутное чувство, что не все было сделано правильно. Понятно было одно — Службы Провидения действительно больше нет или почти нет. Звуки выстрелов, запах гари и отдаленная канонада говорили о том, что не весь освобожденный Круахан выстроился в очередь за бесплатным супом от протектората. Кроме того, ее мысли все время соскакивали с неприглядной действительности на собственное будущее, которое она совершенно не могла представить, но к которому тянулась изо-всех сил, как прежде не рвалась в небо в самый пик полнолуния.

То, что ее жизнь будет совсем не похожа на прежнюю, она была уверена, потому что сама превратилась в совершенно другое существо. Ей больше не хотелось отвечать ядовитыми выпадами на любую обращенную к ней реплику. Она с трудом научилась не вздрагивать, когда с ней заговаривали. Первые несколько дней после дома Арция она воспринимала окружающий мир как огромного злобного зверя, готового наброситься на нее в любой момент. Но потом она осознала, что зверь этот не столько опасный, сколько любопытный, и с интересом принюхивается к новому созданию, бредущему по его спине. Ехать по человеческим дорогам в человеческом экипаже, слушать допоздна человеческую болтовню за кубком вина в придорожных трактирах, самой пытаться вставить слово, не встречая отвращения или гнева на лицах собеседников, засыпать на взбитых перинах в обычной комнате вместо пыльных мансард — это было очень странно. Гвендолен еще не решила для себя, хорошо это или плохо. Пока что она боролась с привычкой дергать лопатками и старалась лишний раз не поднимать головы к небу.

— А я тебе говорю, что все-таки протектор о простом народе не забывает, — ворвался в мысли Гвендолен дребезжащий голос неподалеку. Очередь за супом коротала время самым доступным способом — сплетнями. — Он ведь сам из таких же, как мы — верно тебе говорю. Он и в протекторат часто просто по улице ходит, без кареты. Шурин мой давеча видел.

— Прикидывается, — уверенно отозвался собеседник, с сильным акцентом жителя западного берега.

— С чего это ему прикидываться?

— А чтобы такие дурни, как ты, рты пораскрывали и слушались.

— Все-таки это… Провидение оно было, конечно… у соседа вот сына как арестовали, так и не вернулся… но все-таки свои были, из Круахана, верно? А этому… протектору иноземные колдуны все говорят, что делать. Он без них ничего и не умеет совсем.

— Протектор хороший человек. Выдал каждому поровну по два золотых из казны.

— И где они теперь, твои золотые?

— Ну где… ну, толкнуло меня что-то под руку… зачем я только в тот день в трактир зашел… А вот свояк мой крышу настелил. Новую, из цветной черепицы — загляденье просто.

— Ага, будто в доме с новой цветной крышей легче голодается, чем со старой. Твой свояк еще дурнее тебя — ты хотя бы удовольствие получил.

— Протектор за каждого душой болеет — так прямо и сказал.

— Помяните мое слово, через полгода колдуны эти будут здесь творить, что хотят. Какой человек им понадобится для своих мерзких дел — того и заберут.

— Он давно султану обещал Круахан отдать. Еще когда в Эбре жил — там они и сговорились.

Гвендолен давно уже шагала так быстро, как только была способна, невольно морщась и не желая прислушиваться, но не слушать было трудно — подобные разговоры доносились с каждого перекрестка. Она переходила с шага на бег и обратно, когда сбивалось дыхание, попутно высматривая какую-нибудь гостиницу или трактир, чтобы переодеться, но пока все попадавшиеся ей заведения наводили на мысль, что раздеться там помогут охотно, а вот с одеванием будет гораздо сложнее. По крайней мере, у нее не осталось вопроса, где искать Эбера — но меньше беспокоиться от этого о его судьбе она не стала. Скорее наоборот.

Так она добралась до самых богатых кварталов, сохранивших кое-где следы былой роскоши, но в общем тоже выглядевших так, будто по ним пронесся гибельный ветер из эбрийской пустыни. Тем не менее здесь было не в пример спокойнее, а гостиница, в которую Гвендолен наконец решилась заглянуть, поражала валленским роскошеством, привычным и необременительным ранее, но теперь откровенно бьющим в глаза. Цена, которую запросили за комнату, сбивала с ног и окончательно сокрушала тех, чьи крепкие нервы еще могли выдержать созерцание мерцающих золотом занавесей и тонкого стекла.

— Мне нужна комната только на час, чтобы привести себя в порядок, — сухо сказала Гвендолен, напряженно гадая, останется ли у нее хоть медяк на обед. Впрочем, еды в Круахане, похоже, все равно никакой не было, кроме бесплатного супа от протектората.

— С тех, кто берет комнату только на час, мы обычно просим двойную цену, — тонко усмехнулся валленец с завитой бородкой и усами, благоухающий как добрая половина парфюмерной лавки. — Но вы одна, блистательная сьера, и приехали недавно — значит, можете стать у меня постоянной клиенткой.

Блистательная сьера от такого обращения к себе едва не разроняла все свои пожитки, а в следующий момент ей показалось, что у нее с лицом происходит что-то странное. На самом деле она улыбалась, с неуверенностью, смущенной радостью и безумной надеждой — выражением, которое никогда не появлялось на лице Гвендолен Антарей, чья улыбка в зависимости от обстоятельств напоминала мрачный оскал или презрительную гримасу. Но Гвендолен Антарей, если бы она осмелилась появиться в своем прежнем обличье, положив большие пальцы на рукояти кинжалов и грозно развернув пламенеющие крылья, никто не назвал бы блистательной сьерой. Не то что стройную девушку, немного бледную и осунувшуюся, с мечтательным взглядом, милой заразительной удыбкой и ямочкой на подбородке. Любовь — что еще могло привести в Круахан переодетую девушку из богатой семьи, судя по тому, сколько она заплатила за комнату. Романтические истории — это очень красиво, и к тому же придает правильный образ его высокодоходному заведению. Поэтому валленец источал медовую изысканность и был с Гвендолен исключительно почтителен.